ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

— Я долго жил с ошибкой… Но с сегодняшнего дня свободен.

Он наклонился и поцеловал её. В висок. Нежно. Так, как целовал меня, когда я засыпала у него на плече.

— Завтра подам на развод. Это всё, что тебе нужно знать.

— Это всё, что мне нужно знать?! Пять лет, Громов! Пять лет — и «это всё, что тебе нужно знать»?! Как ты мог?

— Не люблю больше…

Гром. Раскат — низкий, долгий, от края до края неба. Как будто небо раскололось пополам.

Громов. Гром... Как символично. И как больно.

— Я не знал, как тебе сказать. Жалел, наверное. Думал ещё. Не решил. Кто горячее в постели… Она победила.

— Однажды ты подарил мне крылья, помнишь? Ты так и сказал — «ты мои крылья». А сегодня — оторвал.

Секунда. Одна секунда между его последним словом и моей рукой.

И звонкая пощёчина.

— Прощай, Громов. Навсегда…

***

Я шла и считала шаги. Чтобы не кричать. Потому что внутри маленькое сердце, которое уже бьётся, несмотря ни на что.

Сирень бросила в урну. Кольцо — сняла.

Но и представить не могла, что ждёт нас впереди…

ГЛАВА 1

Ульяна

— Ульяна Владимировна! Там двоих малышей привезли... Маленькие совсем. В синяках. С температурой. Они… Господи, они такие испуганные… Идёмте. Скорее!

Я встала раньше, чем она закончила фразу. Халат, бахилы — на автомате, на мышечной памяти, потому что голова уже была там, в приёмной.

Коридор. Свет — белый, больничный, тусклый, от которого всё живое кажется бледнее.

И запах. Запах беды. Запах чужого дома, где дом — не дом, а ловушка. Который бывает, когда в отделение привозят детей из неблагополучных семей.

Я толкнула дверь приёмного покоя.

И увидела их…

Двойняшки. Мальчик и девочка. Четыре года — может, чуть меньше, худенькие, маленькие, в одежде не по размеру. Сидели на кушетке — прижавшись друг к другу так плотно, что казалось, если разделить их, они рассыплются. Как два осколка одного целого, которое кто-то разбил.

Девочка — каштановые волосы, спутанные, давно не мытые, с колтуном на затылке. На щеке — синяк. Жёлто-фиолетовый, старый, недельный. Под ним ещё один, посвежее. На худенькой руке четыре круглых следа. Пальцы. Чьи-то взрослые, тяжёлые, пьяные пальцы на детской руке.

Мальчик — такой же. Зеркальное отражение. Только глаза другие — не испуганные, а злые. Маленькие, четырёхлетние, яростные глаза человека, который уже знает, что мир — враг, и единственный способ выжить — не показывать страха.

Он держал сестру за руку. Крепко. Обеими ладошками. Как держат последнее, что осталось.

Я присела перед ними. На корточки. Медленно. Чтобы не напугать. Чтобы мои глаза оказались на уровне их глаз. Чтобы они увидели — я не сверху. Я — рядом.

— Привет, — сказала я. Тихо. Мягко. Голосом, которому меня научили не в университете, а жизнь — годы работы с детьми. — Меня зовут Ульяна… Я доктор. Я не сделаю вам больно. Обещаю.

Девочка посмотрела на меня — снизу вверх, огромными серо-зелёными глазами, в которых стоял такой ужас, такой взрослый, непосильный для четырёх лет ужас, что у меня сжалось всё — от горла до солнечного сплетения.

— Вы нас не будете бить? — спросила она. Шёпотом. Как спрашивают пароль. Как спрашивают разрешение жить.

— Нет, маленькая. Никто тебя здесь не ударит. Никогда.

— Папа говорит, что все бьют. Что так надо. Что мы плохие.

Четыре года. Четыре. И она уже знает, что мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют. И уверена, что заслуживает.

Мальчик молчал. Смотрел на меня исподлобья. Не верил. Правильно делал — его уже подвели все взрослые, которых он знал.

Я осмотрела их. Температура тридцать восемь и семь у обоих.

На спине девочки — полоса. Ремень. У мальчика — круглый ожог на запястье. Сигарета.

Наташа стояла за моей спиной и молчала. Двадцать лет стажа, до сих пор не привыкла. Я тоже. Никогда не привыкну. Нельзя привыкать к этому. Человек, который привык, уже не человек.

— А мама ваша где? — спросила я, когда уложила их на кровать, укрыла одеялом, и девочка впервые за ночь перестала вздрагивать.

Мальчик посмотрел на сестру. Та посмотрела на него. И она ответила — голосом, от которого у меня подкосились колени:

— Нам сказали, она ушла на небо…

Ушла на небо. Мама ушла на небо. А папа — пьёт и бьёт. И вот они вдвоём, на больничной кушетке, с температурой, синяками и ожогом от сигареты. И единственное, что у них есть, это руки друг друга…

Я не заплакала. Нельзя. Не при них. При детях плакать нельзя — они и так думают, что виноваты во всём на свете. Увидят мои слёзы и решат, что довели ещё одного взрослого.

— Всё хорошо, — сказала я. — Вы в безопасности. Я никуда не уйду. Буду сидеть рядом. Всю ночь. Хотите, расскажу сказку?

Девочка кивнула. Быстро, испуганно, как кивают, когда боятся, что предложение отменят.

— Какую хочешь?