— Где все хорошие… — сказала она. — Где никто не кричит.

Где никто не кричит.

Я рассказывала. Долго. Придумывала на ходу — про зайчика, который нашёл тёплую нору, и про медведя, который охранял вход, и про лисичку, которая приносила малину, и про то, как зайчик каждый вечер засыпал и знал, что утром всё будет хорошо. Потому что рядом — те, кто любит. И они не уйдут. И не ударят. И не исчезнут на небо.

Девочка уснула первой. Мальчик держался дольше — боролся со сном, потому что кто-то должен сторожить. Четыре года, и он уже сторож. Он уже мужчина. Он уже решил, что сестру он не отдаст. Никому. Никогда.

Но сон победил. И он уснул, так и не разжав пальцев. Держал её руку…

Я сидела рядом. На стуле. В темноте, в тишине, освещённая только дежурной лампой. И думала о том, что хочу быть мамой. Так сильно, так отчаянно, что больно дышать.

Хочу, но не получается...

Три года мы с Сашей пытались, и ничего. Врачи говорят «всё в порядке, просто подождите». Я жду. Каждый месяц — надежда, потом — одна полоска, потом — пустота. И снова. И снова.

А тут — маленькие дети, у которых есть отец. Живой. Который бьёт их ремнём и тушит о них сигареты. И которому государство платит пособие.

Мир устроен неправильно. Тем, кто мечтает о ребёнке, не даёт. Тем, кто калечит — даёт четверых.

Я сидела и держала их за руки — обоих, маленькие горячие ладошки в моих, и слушала, как они дышат. Ровно. Спокойно. Впервые, наверное, за долгое время, спокойно.

А потом девочка шевельнулась во сне. Повернулась ко мне. Прижалась щекой к моей ладони. И прошептала сквозь сон, едва слышно, одним выдохом:

— Мамочка…

Она назвала меня мамочка.

Меня — чужую женщину в белом халате, которую видела первый раз в жизни. Мамочкой. Потому что я просидела рядом всю ночь. Потому что рассказала сказку. Потому что не ударила.

Какая же низкая планка у счастья, когда тебе четыре года и мама ушла на небо…

Я прикусила губу до крови. Чтобы не заплакать. Чтобы не разбудить.

И просидела так до утра.

***

Утро началось с крика.

Я услышала его из коридора — грубый, хриплый, прокуренный, с тем особым похмельным надрывом, который бывает у людей, привыкших решать всё децибелами.

— Где мои дети?! Отдайте мне моих детей!!!

Двойняшки проснулись мгновенно. Девочка сжалась в комок — колени к подбородку, руки на голове. Мальчик сел в кровати — прямо, напряжённо. Маленький солдат. Маленький щит между сестрой и миром.

Я встала. Вышла в коридор.

Он стоял у поста медсестры — мужик лет сорока, грузный, в мятой куртке, с опухшим лицом и красными глазами. Перегар чувствовался за три метра — густой, тошнотворный. Руки у него крупные, с жёлтыми от никотина пальцами. Те самые руки. Те самые пальцы, которые оставили круглые следы на детской коже.

— Вы отец? — спросила я.

— А ты кто такая? — он посмотрел на меня оценивающе, сверху вниз, как смотрят на мебель. — Где мои дети? Имею право!

— Ваши дети поступили с травмами и высокой температурой. Я подала заявку в органы опеки. До приезда комиссии дети остаются в стационаре. Отдать их вам я не имею права и не собираюсь.

— Ты что несёшь?! — он шагнул вперёд. Крупный. Тяжёлый. Злой. — Какие травмы?! Они упали! Дети падают! Это нормально!

— Ожог от сигареты — это тоже нормально?

— Я их отец!!! У меня права!!!

— У ваших детей тоже есть права. Право не быть избитыми. Право не бояться собственного отца. Право спать ночью, не прикрывая голову руками.

Он побагровел. Шагнул ещё ближе, и я почувствовала, как мой пульс ускорился, но не отступила. Не имею права отступать. За моей спиной — палата, а в палате — двое малышей, которые сейчас слышат его голос и вжимаются в подушки.

— Да мне плевать на твои бумажки! — орал он. — Выплаты на них приходят пятнадцатого! Пятнадцатого, слышишь?! Я многодетный отец, мне положено! А вы тут… забрали… права качаете!

Выплаты. Вот оно. Вот зачем ему дети — не дети, а статья дохода. Не люди — а карточки, по которым приходят деньги на водку. Он не за ними пришёл. Он за пособием пришёл.

— Отдай детей, сучка!!! — он рванулся ко мне — грузный, пьяный, с занесённой рукой, и я увидела эту руку близко, совсем близко.

И в этот момент между нами кто-то встал…

Не встал — возник.

Как стена. Как скала. Как грозовой фронт, который надвигается с такой скоростью, что воздух не успевает расступиться…

Рука — большая, жёсткая — перехватила занесённый кулак алкаша. Сжала. Легко, без усилия, как сжимают пустую жестянку. Мужик охнул, скрючился, и отлетел к стене. Не от удара — от толчка. Одного.

— Ещё раз поднимешь руку на женщину, я тебе её сломаю. И вторую — для симметрии.

Голос. Его голос. Низкий, спокойный, с той ровной, абсолютной уверенностью, от которой у пьяных мужиков включается древний инстинкт — замереть, не шевелиться, не провоцировать.

Саша…