— Ну, значит, он ещё не улетел. Или уже вернулся. Или вообще никуда не летал. Как знаешь. Я предупредила.

Она встала. Допила кофе, пошла к двери. Остановилась.

— Уль, я не хочу, чтобы ты прошла через то же, что я. Просто… будь осторожна. Ладно?

Ушла.

Я сидела за столом. Карточка передо мной — недописанная, ручка — в руке, а буквы — все буквы мира — превратились в бессмыслицу.

Блондинка. В его машине. 838. Чёрный «Гелендваген».

Не может быть. Саша — не такой. Саша — это Саша. Это человек, который висел на турнике три часа, чтобы я его поцеловала. Который орал на весь двор, чтобы я сказала «да». Который принёс мне сирень и сказал, что она пахнет как моя улыбка…

Не может быть.

Но Ира не врёт. Ира — хирург. Хирурги не ошибаются в деталях.

838. Чёрный. «Гелендваген». Три факта. Три гвоздя.

Я продолжала делать записи в журнале. Пыталась. Буквы прыгали. Строчки плыли. В голове — одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка: 838, блондинка, его машина. 838, блондинка, его машина.

А потом — резко, без предупреждения — комната качнулась. Потолок поехал влево, пол — вправо, и стол — или это я?

Стол словно опрокинулся, я упала и свет погас…

***

— Уля! Уля, ты меня слышишь?!

Голос Иры. Далёкий. Как из-под воды.

Я открыла глаза. Потолок. Лампа дневного света. Лицо Иры надо мной, перевёрнутое, рыжие волосы свисают.

— Ты упала. Отключилась прямо за столом. Лбом об карточку. Красиво, ничего не скажешь. Давление — девяносто на шестьдесят. Когда ты последний раз ела?

— Утром… Кажется…

— Кажется ей. Врач называется. Чужих детей лечит, а сама падает в голодные обмороки.

— Это не от голода, — сказала я. И сама не поняла, почему так сказала. Откуда взялась эта мысль — не из головы, из тела. Из какого-то глубокого, древнего, женского знания, которое не объясняется медициной, а просто — есть.

Ира замолчала. Посмотрела на меня. Прищурилась.

— Когда у тебя были последние?

— Не помню… Две недели задержки. Может, три. Я списывала на стресс.

— Три недели. Стресс. Обморок. Давление. — Она загибала пальцы, как на консилиуме. — Громова. Ты же врач. Сама не видишь?

— Ир, не выдумывай…

Она уже вышла. Вернулась через минуту — с тестом. Аптечным, в розовой упаковке.

— Иди. В туалет. Сейчас.

— Ира…

— Сейчас!

Туалет. Холодный кафель. Дежурный свет. Я стояла с тестом в руке — и пальцы не слушались, и сердце стучало где-то в горле, и я думала: не может быть.

Три года. Три года мы пытались. Три года — врачи, анализы, «всё в порядке, ждите». Три года — одна полоска, и пустота, и тихая, ноющая боль, которую я прятала от всех. Даже от Саши. Особенно от Саши — потому что он хотел ребёнка так сильно, что я боялась: а вдруг не получится? А вдруг — никогда?

Тест. Минута ожидания. Самая длинная минута в моей жизни.

Я посмотрела.

Две полоски…

Я зажала рот ладонью, потому что из меня рвался звук, и я не знала какой: смех, крик, рыдание. Всё сразу. Всё — одновременно.

Слёзы бежали по щекам, и я улыбалась, и не могла остановить ни то, ни другое. И мир, который десять минут назад качался и рушился, вдруг встал на место. Выровнялся. Засиял.

Ира заглянула в дверь.

— Ну?

Я показала ей тест. Молча. Потому что слова закончились.

Она посмотрела. Потом — на меня. И обняла. Крепко. Так, как обнимают люди, которые знают, через что ты прошла.

— Дура, — сказала она мне в плечо. — Поздравляю, Громова. Поздравляю…

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

Май. Пахнет сиренью.

Я шла с работы — лёгкая, счастливая, с таким ощущением, будто проглотила солнце и оно теперь светит изнутри, через рёбра, через кожу, через каждую клеточку.

Анализ крови. ХГЧ подтверждён. УЗИ — срок маленький, но всё видно, всё на месте. Конверт с результатами лежал в сумке — белый, из лаборатории — и я трогала его через ткань. Как талисман. Как доказательство, что это не сон.

Беременна. Я беременна.

Я покупала тесты и видела одну полоску. Засыпала, положив руку на пустой живот, и шептала: ну где же ты? Приходи. Я жду.

И вот — пришло. Именно сейчас. Именно в этом мае, когда весь город пахнет сиренью и небо — такое синее, такое бесконечное, как его глаза.

Я хотела сказать ему лично. Не по телефону, не сообщением — лично. Увидеть его лицо. Увидеть, как расширятся зрачки, как дрогнут губы, как он — мой Гром, мой каменный, жёсткий, несгибаемый Гром — размякнет.

Как тогда, когда я согласилась выйти за него. Он подхватил меня на руки и кружил, и орал на весь двор: «Она сказала да!!!» А соседские бабушки выглядывали из окон и крестились.

Хотела приготовить ужин. Зажечь свечи. Поставить сирень в вазу. Положить конверт рядом с его тарелкой. И смотреть. Просто — смотреть, как он откроет, прочитает, поднимет глаза, и всё поймёт.