Я не знала тогда, что через несколько дней эти же руки обнимут другую…

________

Читаем дальше, будет очень эмоционально ➡️

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

Неделя без него.

Я почти привыкла. Привыкла к этим пустым неделям, когда квартира становится слишком большой, а кровать слишком широкой, и его подушка лежит нетронутая, и я иногда, ночью, когда совсем невыносимо, перекатываюсь на его половину и утыкаюсь носом в наволочку, которая ещё пахнет им.

День. Два. К третьему — запах выветривается. И подушка становится просто подушкой.

Командировки. У него всегда командировки. На неделю, на две, иногда на месяц. Куда — не спрашиваю. Не потому что не хочу знать, а потому что он не может ответить. И я приняла это — как принимают погоду, как принимают законы физики: Саша уезжает, связи нет, ты ждёшь. Точка.

Но ждать — не значит не волноваться.

Я написала ему в десять вечера: «Саш, ты как? Напиши, когда сможешь. Скучаю». Прочитано — нет. Доставлено — нет. Серый кружок. Пустота.

В одиннадцать: «Надеюсь, у тебя всё хорошо. Люблю тебя. Очень». Серый кружок. Пустота.

В полночь я открыла его фотографию в телефоне. Ту, с рыбалки — он сидит на берегу, щурится от солнца, и ямочки на щеках, и загорелые руки, и за спиной — озеро, небо, облака.

Провела пальцем по экрану — по его лицу, по скулам, по линии губ… Как будто могла дотронуться. Как будто стекло телефона — это не стекло, а окно, и если нажать сильнее — пройдёшь сквозь него и окажешься рядом.

Глупо. Мне двадцать пять, а я глажу фотографию мужа, как школьница — постер любимого певца.

Убрала телефон. Пошла работать.

Сутки. Ещё одни сутки на дежурстве — обходы, карточки, капельницы, температуры. Двойняшки — мои двойняшки, как я уже начала про себя их называть — поправлялись. Температура спала. Синяки желтели.

Девочка начала улыбаться — пока только мне, пока только когда никто больше не видит. Мальчик — нет. Мальчик смотрел исподлобья и молчал. Но вчера, когда я уходила из палаты, догнал меня в дверях и сунул мне в карман халата конфету. Карамельку. Откуда взял — не знаю. Сунул — и убежал обратно, и сделал вид, что ничего не было.

Опека работала. Документы ползли, как положено — медленно, бюрократично, сквозь болото бумажек и печатей. Отца временно отстранили.

Я сидела в ординаторской, когда дверь открылась и вошла Ира.

Ирка. Моя подруга. Детский хирург, пятый год в отделении, рыжая, громкая, с руками, которые вправляли переломы и варили лучший кофе в городе.

— Кофе? — спросила она, уже наливая.

— Угу, — я не подняла головы.

Она поставила передо мной кружку. Себе — вторую. Села на кушетку. Отпила. И молчала. Минуту. Две…

Ира никогда не молчит. Ира говорит всегда. О пациентах, о погоде, о сериалах, о том, что столовский борщ — это преступление против человечности. Ира замолкает, только когда ей плохо. Или когда она собирается сказать что-то, от чего будет плохо другим.

— Ира. Что?

Она допила кофе. Поставила кружку. Посмотрела на меня — прямо, с особым выражением, которое бывает у хирургов перед тем, как сказать родителям, что операция — сложнее, чем они думали.

— Я с Димкой рассталась… Окончательно.

— Что случилось?

— Что случилось. — Она хмыкнула. Горько, зло, с привкусом чего-то, что выдерживалось долго и наконец прорвалось. — Я вернулась с суток на два часа раньше. Захожу домой, а там… Картина маслом! Моя сестра. Родная. В моей постели. С моим мужем. Пока я тут — на сутках, чужие жизни спасаю — они у меня дома кувыркаются! Сестра! Родная кровь!

— Ира…

— Не надо «Ира». Не надо сочувствия. Я сочувствие уже выплакала. Три дня ревела, а на четвёртый — собрала его вещи в мешки для мусора. Вынесла на площадку и позвонила: забирай, Ленка знает код от подъезда. Подходите парой — вам же удобнее.

Она замолчала. Крутила кружку в руках. Потом посмотрела на меня, и я увидела, что за злостью, за бравадой, за «я выплакала» — боль.

— Мне очень жаль, Ир…

— Мне тоже, — она поставила кружку. — И… У меня для тебя ещё кое-что есть. Не знаю, как сказать. Думала — не говорить. Но потом решила: если бы мне кто-то сказал раньше, может, я бы не заходила в ту спальню и не видела бы того, что теперь стоит перед глазами каждую ночь.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Твой Громов… — сказала Ира, — вовсе не такой святой, как ты думаешь. Не идеал. Не «мой Гром, мой лучший мужчина на свете», как ты мне пела каждое дежурство. Я видела его. С девицей… Блондинка. Они сидели в его машине. Вдвоём.

Мир не рухнул. Мир просто замер. Как ставят на паузу фильм и изображение зависает, и ты видишь каждый пиксель.

— Не может быть, — сказала я. — Он в командировке. Неделю ещё не вернётся. Тебе показалось, Ир.

— Я номер запомнила. 838. Чёрный «Гелендваген». Его машина, Уль. Я его машину знаю, он же меня на ней два раза подвозил.

— Саша оставляет машину на парковке в аэропорту. Всегда. Перед каждым отъездом.