У меня переворачивается живот. Мне всегда нравилось, как Эйден смотрит на меня, но сейчас, как будто кладовка открыла в нём какую-то другую сторону. Или дала ему разрешение на что-то ещё, я не знаю. Он смотрит на меня так, как будто находится на грани самоконтроля. Как будто ему ничего не хочется больше, чем прижать меня к ближайшей ровной поверхности.

Секс для меня всегда был... нормальным. Несколько неуклюжих, неловких встреч на протяжении многих лет убедили меня, что, возможно, это просто не то, что мне нравится. И это нормально. Знаю, что мне нравится, а что нет, и могу удовлетворить потребности своего тела. Я прекрасно справляюсь.

Но потом я провела пятнадцать безумных минут в кладовой с Эйденом, и, судя по всему, это не нормально. Потому что он заставил меня почувствовать то, о чём слышала только от Пэтти во время наших вечеров с вином и печеньем. Я никогда в жизни не кончала так быстро, и всё это без снятия ни единой нитки одежды.

Не перестаю об этом думать.

Хочу узнать, что ещё Эйден может заставить меня почувствовать. Хочу больше удовольствия.

По моей спине пробегает волну жара. Я пытаюсь найти нить нашего разговора.

— Твои семь минут, — повторяю я, с интересом наблюдая, как он облизывает нижнюю губу. — Что ты здесь делал?

— О, ах, — цвет на его щеках становится ещё более ярким. Он почёсывает подбородок. — Это... ну. Сейчас это кажется каким-то смешным.

Любопытство заставляет меня встать на цыпочки, чтобы заглянуть ему через плечо. Единственное, что я вижу из прихожей, - это уголок серого дивана, на котором лежит его свитшот.

— Что ты имеешь в виду?

Он откидывает голову назад и бормочет что-то, глядя в потолок. Я опускаюсь на полную стопу и смотрю ему в лицо. У него тот же взгляд, что и в эвакуаторе, когда он неохотно признался, что заказал пиццу с ананасами. Немного недоумения по поводу своих собственных действий.

— Теперь я должна знать.

Он вздыхает.

— Я тебе покажу.

— Если это в твоём подвале, мне не интересно.

Эйден не шевелится.

— Это была шутка, — говорю я. Он стоит так неподвижно, что мне приходится посмотреть на его грудь, чтобы убедиться, что он всё ещё дышит. — Эйден?

— Я тебе покажу, — повторяет он, на этот раз медленнее, протягивая каждое слово с покорностью в голосе.

Он берёт меня за руку и делает два огромных шага назад. Я следую за ним, постукивая пальцами по его костяшкам. Так занята изучением того, как наши руки подходят друг другу, что не замечаю, как он останавливается у входа в гостиную, и моя грудь сталкивается с его.

Он держит меня крепко, сжимая руку, пока мы смотрим на его... проект.

— Я подумал, что мы могли бы съесть пиццу здесь, — осторожно говорит он, бросая на меня быстрый взгляд и снова отводя глаза. Он ведёт себя так, будто только что подарил мне трубную бомбу, а не... плохо построенный форт посреди своей гостиной. Кивает в сторону беспорядка из подушек и беспорядочно разбросанных одеял.

Теперь знаю, чем он занимался в течение семи минут. Он собирал все запасные одеяла и пляжное полотенце - если судить по синим морским черепахам - чтобы соорудить импровизированную палатку.

— Как на пикнике, — шепчу я. Смотрю на него и улыбаюсь. — Ты помнишь, что я сказала.

Тёмная комната. Наушники на ушах. Чашка кофе в руках. Эйден, сидящий рядом со мной, прижался коленкой к моему.

Мне нравится думать, что я стою таких усилий.

— Я помню всё, что ты сказала, — ворчит тихим голосом, и не уверена, что он хотел, чтобы я это услышала, потому что прикрывает рот свободной рукой и продолжает смотреть на крепость.

А я тем временем практически взрываюсь рядом с ним, пузырьки счастья поднимаются в центре моей груди. Чувствую себя, как Чарли в шоколадной фабрике сразу после того, как он выпил пузырьковый сок. Я готова взлететь под потолок.

— Это хорошая крепость, — говорю я, улыбаясь.

Это худшая крепость, которую я когда-либо видела. Одна из подушечных стен рушится, когда мы стоим в дверном проёме, и белая простыня, натянутая на неё, падает на землю.

Эйден вздыхает.

— Не ври.

— Нет, нет. Он очень хороший, — осматриваю его, как будто стою в Лувре, скрестив руки за спиной. Эта подушка дивана – «Мона Лиза». — Это простыня с резинкой?

— У меня было всего семь минут. Не суди так строго.

— Я не сужу, — ещё одна подушка падает. — Это ты же сказал семь минут. Ты мог попросить, ну не знаю, пятнадцать.

— Не уверен, что пятнадцать минут спасли бы ситуацию.

Запрокидываю голову и смеюсь. Смех вырывается из меня хохотом. С кем-то другим я бы, наверное, стеснялась, но это же Эйден.

Наконец успокаиваюсь и вытираю слёзы со щёк. Эйден прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с нежностью. Теперь он куратор, а я – бесценное произведение искусства на стене.

— Хочешь пиццу? — спрашивает он.

Я опускаю руки с щёк и улыбаюсь ему.

— Очень, очень хочу.