Днём она была с Артом. Они не разговаривали о главном. Они играли в старых друзей, которых случайная катастрофа заперла в одном пространстве. Арт добывал еду — не только стандартные пайки, но иногда фрукты или шоколад, меняя что-то у обслуживающего персонала. Он находил способы зарядить её телефон от какого-то технического выхода, к которому у него, казалось, был доступ. Он рассказывал ей смешные истории из своей работы, и его голос был спасением в бушующем море её паники. Иногда, когда никто не смотрел, их пальцы сплетались под прикрытием одеяла — на секунду, на две. Это не было любовью. Это был особый шифр выживания, тихое подтверждение: «Я здесь. Я вижу тебя. Держись». В его глазах Мия не видела упреков за ту ночную сцену, а глубокое сострадание и затаённую, стальную решимость, о которой Артур не говорил вслух. Она пыталась ответить ему тем же — краем улыбки, взглядом, в котором пыталась уместить всё: любовь, благодарность, предупреждение, мольбу о прощении за то, что происходит по ночам.

Ночью реальность переворачивалась. Сообщение в защищённом приложении приходило всегда по-разному — в 23:17, в 02:48, в 04:12. Никакой системы, только демонстрация того, что он контролирует не только пространство, но и её время. Места тоже менялись: другой служебный отсек, кабинет уборщицы, даже пустующая комната для кормления грудью, где на стенах висели плакаты с улыбающимися матерями, создавая сюрреалистичный фон для их встреч.

Адриан не тратил времени на прелюдии. Он был деловит, как врач на обходе. Иногда он требовал от неё отчёта: что говорил Арт, на что жаловались люди вокруг, какие разговоры она слышала. Он вытягивал из неё информацию, как из захваченного агента, и она, боясь за Арта, давала её — обезличенную, ничего не значащую. Иногда его интересовало только её тело. Эти ночи были самыми страшными. Он не повторял ту жестокую демонстрацию власти, как в первый раз. Он стал изощрённее. Он заставлял её раздеваться самой, медленно, под его пристальным взглядом. Заставлял прикасаться к себе, наблюдая за её реакцией с холодным, научным интересом. Он изучал её, как сложный механизм, искал новые кнопки, новые рычаги, чтобы вызвать в ней отклик — отвратительный, унизительный отклик её собственной плоти на его прикосновения. Он делал это молча, методично, и его молчание было громче любых оскорблений. После он мог говорить о делах, стоя у раковины и умывая лицо.

— Стабилизация обстановки идёт по плану, — говорил он однажды, застёгивая штаны. На экране его защищённого планшета мелькали схемы с маршрутами. — Южный квартал очищен. «Гуманитарные коридоры» работают. Вазири доволен сотрудничеством.

Он говорил о «гуманитарных коридорах» с лёгкой, циничной ухмылкой. Мия, лежа на импровизированной постели из свёрнутых курток, понимала, что речь идёт о чём-то другом. О контрабанде под прикрытием эвакуации мирных жителей или доставки медикаментов. Он был здесь не советником. Он был дирижёром чёрного рынка, используя хаос как прикрытие.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросила она как-то, её голос был хриплым от сдерживаемых слёз.

Адриан повернулся к ней, его глаза сузились.

— Чтобы ты понимала масштаб. Чтобы ты знала, что играешь не в детские детективные игры, а в большую войну. И твоя роль, хоть и мала, но важна. Ты мой канал в мир обывателей. Мои глаза и уши среди стада. И моя… личная терапия. — Он подошёл, провёл пальцем по её обнажённому плечу. — Иногда даже боги нуждаются в том, чтобы спуститься с Олимпа и вспомнить вкус простой плоти.

В эти моменты она ненавидела его так сильно, что это чувство становилось почти физическим, жгучим шаром в груди. Но ненависть была бессильной. Мия была привязана к нему не только угрозой Арту, но и этой страшной, интимной зависимостью, которую он в ней взращивал — зависимостью от его внимания как от единственной константы в аду, который он же и создал.

А утром она возвращалась к своему матрасу, принимала из рук Арта чашку тёплого, безвкусного чая, и её пальцы при встрече с его руками цеплялись за них, как утопающий за соломинку. И он, ничего не говоря, сжимал её руку, и в его глазах она читала вопрос, на который не могла ответить: «Сколько ещё?»

Память иногда выдаёт не целые картины, а обрывки, как киноплёнку, разрезанную ножницами и склеенную в случайном порядке. Один из таких обрывков: холодный, с ароматом воска и лилий зал похоронного бюро. Ей тринадцать, и чёрное платье, купленное на вырост, висит на ней мешком, а воротник натирает шею.

Мия стоит у гроба, покрытого бархатом, и смотрит на лицо матери. Оно кажется восковым, ненастоящим, как у куклы. Кто-то наложил слишком много косметики, пытаясь скрыть бледность, и теперь Кэтрин Спенсер выглядит как незнакомка, разодетая для странного, тихого праздника. Мия ждёт, что мама откроет глаза, улыбнётся своей смущённой, лучистой улыбкой и скажет: «Всё это глупости, дочка, пойдём домой». Но глаза не открываются.