«Соглашение». Слово прозвучало снова, и на этот раз оно вызвало в памяти не абстрактный страх, а конкретный образ: её отец, Стивен, в кабинете, незадолго до свадьбы. Его усталое, постаревшее лицо. Его слова, сказанные не как угроза, а как констатацию леденящего душу факта: «Дочка, этот брак — не просто брак. Это гарантия. Для всех нас. Ты должна это понять. Для твоего же блага». Она не поняла тогда. Но почувствовала тяжесть, которую взваливали ей на плечи.

— Я… я не хочу вспоминать, — прошептала она, пытаясь отстраниться, но его другая рука легла ей на колено, пригвоздив к месту.

— Но нужно. Чтобы ты поняла, что ничего не изменилось. Ты — моя жена. Моя собственность. И ты будешь вести себя соответственно.

Адриан наклонился и прикоснулся губами к её шее, чуть ниже уха. Его поцелуй был не ласковым, а исследующим, властным. Его язык обжёг кожу. Мия вздрогнула, и её тело, к её ужасу, отозвалось знакомой, предательской дрожью — не желания, а глубоко укоренённой физиологической реакции на его прикосновения. Годы брака научили её тело отвечать на его ласки, даже когда душа отчаянно сопротивлялась. Это была не любовь, а условный рефлекс, выработанный в лаборатории их токсичных отношений.

— Видишь? — он прошептал ей на ухо, его голос стал густым, удовлетворённым. — Твоё тело помнит. Оно тоскует по-настоящему. По силе. Артур… — он произнёс это имя с лёгким презрительным смешком, — он никогда не узнает тебя так. Не сможет дотянуться до этих тёмных, тихих мест в тебе, которые принадлежат только мне. Он любит мираж. Того, кем ты притворяешься. А я… я владею твоей сутью. Даже когда ты ненавидишь меня.

Его руки теперь работали методично, снимая с неё одежду не как любовник, а как тюремный надзиратель, проводящий обыск. Каждое прикосновение было чётким, безличным, но от этого не менее властным. Когда она осталась перед ним обнажённой, сидя на коленях на жёстком коврике, он откинулся назад, чтобы посмотреть. Его взгляд был лишён восхищения. Это был взгляд собственника, проверяющего целостность актива.

— Теперь моя очередь напомнить тебе, — сказал он, и начал раздеваться сам, не спеша, демонстрируя свою физическую мощь, шрамы на теле, которых она не помнила — следы новой, опасной жизни. Когда он приблизился к ней снова, его возбуждение было очевидным, но и оно казалось частью расчёта, оружием, а не проявлением страсти.

Адриан уложил её на спину на коврик. Не повалил, а именно уложил, как укладывают пациента на операционный стол. Его ладони легли на её бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя белые, а затем красные отпечатки. Он не целовал её в губы. Он смотрел ей в глаза, проникая в неё одним медленным, неумолимым движением. Боль была тупой, растягивающей, знакомой. Она зажмурилась, сдерживая стон.

— Открой глаза, — приказал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. — Смотри на меня. Ты должна видеть, кто тебя имеет.

Она открыла глаза. Его лицо было над ней, освещённое мерцающим светом светодиодов. Ни страсти, ни ненависти. Концентрация. Полный контроль. Он начал двигаться, устанавливая ритм — не быстрый, не яростный, а неотвратимый, как движение прилива. Каждый толчок был утверждением: «Ты моя. Это — твоя реальность. Всё остальное — сон».

И самое ужасное было то, что её тело, преданное и запутанное годами, начало подстраиваться под этот ритм. В глубине, помимо её воли, пробуждались знакомые отклики, выработанные за годы такого же механического секса. Волны унизительного, нежеланного удовольствия начали пробиваться сквозь барьер отвращения и страха. Он чувствовал это — по её дыханию, по непроизвольному напряжению мышц. И его губы растянулись в беззвучной, торжествующей улыбке.

— Да, вот так, — прошептал он, наклоняясь к её уху, его движения стали чуть глубже, точнее, направленными на то, чтобы усилить эту предательскую реакцию. — Вот кто ты есть. Не его чистая, несмелая любовница. Моя. Испорченная. Глубокая. Настоящая. И пока я жив, ты никогда не будешь принадлежать никому другому. Даже если убежишь на край света. Даже если я буду в могиле. О, подожди… — он фальшиво удивился, и его толчок стал резче, заставив её вскрикнуть, — я уже был в могиле. И что? Я всё равно вернулся за тобой.

Он довёл её до тихого, сдавленного оргазма, который был не освобождением, а казнью. Её тело вздрогнуло в судорогах отчаяния и физиологической разрядки, а её душа рвалась на части от стыда и ненависти к самой себе. Он наблюдал за этим, как учёный наблюдает за успешным экспериментом, и лишь затем позволил себе собственную кульминацию — тихую, контролируемую, с коротким выдохом в её волосы.

Он не задержался внутри неё. Отстранился сразу, поднялся, начал одеваться.

— Хорошая девочка, — сказал он, как похвалу собаке. — Теперь ты помнишь. И будешь помнить до следующего раза.

Он ушёл первым, оставив её лежать на холодном, пропитанном чужими запахами коврике. Она не могла пошевелиться. Тело горело и ныло, внутри всё было липко и мерзко от него. Но хуже всего была пустота в голове, заполненная лишь эхом его слов: «Ты — моя. Испорченная. Настоящая».