Она не знала, сколько времени пролежала так. Время потеряло смысл. Потом инстинкт самосохранения, глубже стыда и отчаяния, заставил её подняться. Она надела одежду дрожащими руками, стараясь не чувствовать ткань на коже. Использовала влажные салфетки, чтобы стереть с себя следы его прикосновений, но знала — они въелись глубже, чем в кожу.

Мия выбралась из служебного отсека и побрела обратно в зал ожидания. Ночь стала ещё темнее, тишина — более зловещей. Она двигалась как автомат, её ноги сами нашли дорогу к тому месту, где она оставила свой матрас.

Арт лежал там, где и был. На боку. Но когда она остановилась рядом, он открыл глаза. Он не спал. Он смотрел на неё в полумраке, и в его взгляде не было вопросов, упрёков, жалости. Была лишь бездонная, тихая печаль и… понимание. Он видел всё: её бледность, дрожь в руках, потерянный взгляд, который смотрел сквозь него. Он видел тень насилия, которое нельзя было смыть.

Артур молча приподнял край своего алюминиевого одеяла, отодвинулся, освобождая место рядом с собой на матрасе. Не приглашая. Не настаивая. Просто предлагая убежище. Единственное, что он мог сейчас предложить.

Мия застыла, глядя на это простое движение. Вся её израненная душа рванулась к этому теплу, к этой тихой безопасности. Но её тело, только что бывшее ареной для утверждения власти другого мужчины, кричало, что она недостойна. Что она осквернена. Что она принесёт эту скверну с собой.

Она сделала шаг назад, собираясь отвернуться, уйти, сесть на свой холодный матрас и сгнить там в одиночестве.

— Мия, — его голос был тише шепота, просто выдох, почти не звук. — Ложись.

В этом не было приказа. Не было просьбы. Было констатация необходимости. Как говорят «дыши», когда человек тонет. Она посмотрела на его лицо. На усталые, добрые глаза, которые видели её насквозь и всё равно смотрели на неё не с отвращением, а с болью. За неё.

Её сопротивление сломалось. Мия, всё ещё дрожа, опустилась на край матраса, затем легла на спину, оставив между ними пространство в полтела. Он накрыл её краем своего одеяла. Тепло, исходящее от его рук, было не таким, как от Адриана — не агрессивным, а обволакивающим, как тёплый песок.

Они лежали молча, не касаясь друг друга. Она смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам у неё текут горячие, беззвучные слёзы. Они текли сами, без рыданий, как вода из треснувшего сосуда. Она не могла их остановить.

Рука Арта осторожно, с бесконечной чуткостью, легла поверх одеяла на её сжатые в кулаки руки. Не чтобы разжать. Просто чтобы покрыть. Чтобы сказать без слов: «Я здесь. Ты не одна в этом аду».

И в этот момент её душа, уже разорванная на части предательством собственного тела, его властью, его угрозами, разорвалась окончательно. На часть, которая ненавидела себя за ту физиологическую реакцию, которую он в ней вызвал. На часть, которая боялась за Арта до потери рассудка. На часть, которая отчаянно хотела уткнуться лицом в шею этого молчаливого человека рядом и забыть всё. И на часть, которая знала, что забыть не получится. Никогда.

Она лежала между двумя мужчинами. Один, направляющийся сейчас в город по делам своих кровавых беспорядков, владел её прошлым, её страхами и, как он доказал, её инстинктами. Другой, лежащий рядом, молча, владел её настоящим и, возможно, её будущим, если будущее вообще было возможно. И она была мостом между ними. Мостом, который каждый из них пытался либо сжечь, либо отвоевать.

Её слёзы постепенно иссякли. Наступило оцепенение. В ушах зазвучали слова Адриана: «До следующего раза». И где-то в глубине, под пластом стыда и ужаса, медленно, как ядовитый росток, начала пробиваться новая мысль. Мысль не о спасении. О разрушении. Если она не может вырваться, если он не оставит её в покое даже после смерти… то, может быть, выход только один. Уничтожить тюремщика. Даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

Ладонь Арта по-прежнему лежала на её руках. Тепло от него было единственной реальной вещью в этом кошмаре. И она позволила этому теплу согреть её окоченевшие пальцы, зная, что завтра ей снова придётся надеть маску. Маску женщины, разорвавшей с ним отношения. Маску, за которой будет скрываться эта новая, тёмная решимость и вечный, всепроникающий стыд.

Глава 9

Время в аэропорту потеряло линейность, превратившись в цикличный кошмар, разбитый на отрезки между объявлениями о задержках рейсов, раздачами пищи и ночными проверками патрулей. Мия научилась существовать в двух параллельных реальностях, разделённых не пространством, а качеством настоящего. Дневная реальность была наполнена гулом голосов, плачем, звуками шагов по мрамору. Ночная — шумела низкочастотным гудением систем жизнеобеспечения и храпела на тысячу ладов.