В женском туалете стоял тяжелый запах хлорки и отчаяния. Очередь из женщин у раковин, бледные лица под тусклым светом. Мия прошла мимо, сделала вид, что зашла в кабинку. Заперлась, села на крышку унитаза, опустила голову в ладони. Десять минут. Десять минут до того, как она должна была добровольно войти в клетку с хищником. Её тело отказывалось двигаться, ноги стали ватными, в ушах зазвенело.

Мия вспомнила его лицо в медпункте. Расчетливую ярость и абсолютную уверенность. Адриан не сомневался, что она придёт. Как не сомневался тринадцать лет назад, что она выйдет за него замуж. Его мир был устроен просто: у него были рычаги, и он нажимал на них. Угроза жизни Арта была самым тяжёлым, но не единственным рычагом. Было еще то самое «соглашение», о котором он говорил тёмными намёками. Кое-то из прошлого, что держало её на крючке даже помимо страха.

Мия поднялась, спустила воду, для видимости, и вышла из кабинки. Её отражение в потрескавшемся зеркале было лицом незнакомки — исхудавшей, с синяками под глазами, с губами, которые она в медпункте покусала до крови. Она плеснула ледяной воды на лицо, ощутив кратковременный шок, и вышла из туалета другим выходом, ведущим в служебный коридор.

Служебный отсек 4-Г оказался не комнатой, а своего рода техническим шкафом — узким пространством с серыми металлическими стеллажами, заставленными пачками бумаги, картриджами для принтеров, бутылями с водой. Застоявшийся воздух отдавал пылью и озоном от работающего где-то рядом коммутатора. Единственный источник света — тусклая светодиодная лента под потолком.

Адриан ждал, прислонившись к стеллажу. Он был без камуфляжной куртки, в чёрной синтетической футболке, обтягивающей мощный торс, и чёрных брюках с карманами. На поясе — кобура с пистолетом. Он выглядел не как солдат на посту, а как хозяин, контролирующий свои владения. Его глаза, когда она вошла, медленно скользнули по ней с головы до ног, оценивающе, без тени смущения.

— Точна, как швейцарские часы, — произнёс он, и в его голосе звучало не столько одобрение, сколько удовлетворение от исправной работы механизма. — Я это ценю. Ты хорошо справилась вчера. Зрелище было… интересным.

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние в тесном помещении. Мия инстинктивно отступила, пока её спина не упёрлась в холодный металл стеллажа.

— Что ты хочешь? — её голос прозвучал шёпотом, сорвавшимся на полуслове.

Он улыбнулся. Но скорее это был хищный оскал, а не проявление радости от встречи.

— Я уже сказал. Награду. Ты выполнила приказ. Заслужила поощрение. — Его рука поднялась, и тыльная сторона пальцев коснулась её щеки. Прикосновение было холодным, сухим. — Ты проведёшь со мной ночь. Как раньше. Чтобы вспомнить, кто ты. И чтобы забыть тот жалкий суррогат нежности, который он тебе предлагал.

Он не был груб. Грубость предполагала страсть, потерю контроля. В нём не было и намёка на потерю контроля. Каждое его движение было обдуманным, обстоятельным, как ритуал. Он не стал ронять её на пол или прижимать к стеллажу, как в медпункте. Вместо этого он взял её за руку — твёрдым, безболезненным захватом — и повёл глубже в отсек, к относительно свободному пространству у дальней стены, где на полу лежал свёрнутый коврик для йоги, видимо, позаимствованный у кого-то из персонала. Рядом стояла канистра с водой и упаковка влажных салфеток. Он подготовился.

— Садись, — сказал он не приказом, а мягкой инструкцией.

Она села на край коврика, скрестив руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то преграду. Он опустился перед ней на колени, его лицо оказалось на одном уровне с глазами Мии. В тусклом свете его глаза казались совсем зловещими, бездонными.

— Не напрягайся, — прошептал он, и его рука снова коснулась её лица, на этот раз ладонью. Большая, шершавая ладонь, знакомая и чужая одновременно. — Мы просто вернёмся к истокам. Вспомним приятные моменты. Помнишь нашу первую ночь в отеле на Ривьере? Ты так боялась. А я научил тебя не бояться. Научил тебя доверять мне.

Его голос был гипнотическим, низким, он вёл повествование, вплетая её в свою версию прошлого. Он говорил о «приятных моментах» — о подарках после ссор, о редких поездках, когда он был внимателен, о том, как он «заботился» о её безопасности, контролируя её круг общения. Он пересказывал историю их брака как красивую, немного грустную сказку о сильном мужчине и его нежной жене, которую нужно было оберегать от жестокого мира. И она, загипнотизированная страхом и этой настойчивой, извращённой логикой, чувствовала, как старые нейронные пути начинают оживать. Пути, по которым она когда-то убегала от правды в удобную ложь.

— Твоё место всегда было рядом со мной, — продолжал он, его пальцы теперь расстёгивали верхнюю пуговицу её рубашки. — И твои обязательства… ты всегда их помнила. Помнила, что от тебя зависит спокойствие многих людей. Наш союз был священным.