Стремление обладать ею — упрямое, почти въевшееся под кожу. На уровне инстинкта. Оно не гаснет ни через пять, ни через десять лет совместной жизни. Только разгорается сильнее, чем нужно.

Немного замедлившись, выскальзываю членом наружу, и тут же припадаю губами к тонкой, нежной шее.

Кожа — мягкая. Запах — умопомрачительный. От одного вдоха контроль уже начинает сбоить.

Увлёкшись, оставляю бордовую отметку под волосами, у основания шеи.

— Святик… ну же… — Тая ёрзает, не скрывая недовольства. Почти хнычет на пределе терпения.

Несмотря на то, что мои яйца ещё ночью были пустые, это, как оказалось, вообще не показатель.

Ни разу, блядь, не показатель.

Вся кровь отливает к члену, делая его тяжёлым и пульсирующим, хоть гвозди забивай, гудящим, когда жена заводит руку за спину и направляет его туда, где тесно и горячо. Обволакивающе — до насыщенного, тянущегося кайфа, накрывающего в тот же момент, когда начинают содрогаться её бёдра.

Я глохну, переворачиваясь на спину, выжатый почти до последней капли.

Тая целует меня в плечо, мурлыча, как кошка, и уносится собираться, хотя вещи у неё уже неделю как собраны.

Приятное послевкусие быстро сменяется холодным отрезвлением.

Мне немного тошно. Слегка ведёт. Удовлетворение вроде бы есть, но долго не держит.

Эта командировка — с датами и сроками, но без чётких ориентиров, когда появится ближайшее окно и когда мы сможем увидеться.

Такой формат не для меня. Я хочу понимать, правда хочу, но не понимаю. Мой мозг просто иначе запрограммирован.

Гостевой брак, встречи по расписанию — это хуйня.

Что я могу поделать, если меня уже не прикалывает дрочить друг на друга по видеосвязи? Ладно в двадцать. Но не почти в тридцать. Более того, я уже не уверен, что к сорока что-то изменится. Мой энтузиазм — где-то на нуле.

Из квартиры мы вылетаем плюс-минус вовремя.

У Таи — два чемодана, картины и тяжёлый рюкзак. Не меньше предстоящей разлуки меня волнует, как она будет одна в аэропорту, хотя организаторы вроде бы обещали быть на месте.

До момента объявления начала регистрации жена виснет у меня на шее, задабривает лаской и не отлипает. Я падок на такие вещи. Слишком тактильный, наверное. Когда слышу «люблю», обмякаю, и внутреннее сопротивление трещит.

Зажмуриваюсь.

Глажу её по спине.

Касаюсь губами виска, переступая через тяжёлое, камнем висящее внутри напряжение.

***

Первая неделя проходит почти без напряга.

На второй — я наконец выбрасываю веник с кухни, который за это время превратился в сухую труху.

Созвоны с Таей — частые. Она рассказывает, как складывается её день, делится тем, что происходит вокруг, показывает мне картины и выставки. Но у меня настолько скудный словарный запас, что мои ответы сводятся к набору самых однообразных комментариев.

Я ненавижу одиночество. С момента, как попал в детдом, — особенно сильно. Прямо до зуда под кожей.

Периодически мелькает мысль завести кота или даже собаку. Но я её тут же отбрасываю.

В отсутствие жены мне есть чем себя занять. Усиленные тренировки. Бокс. Работа.

Порт всегда держит в тонусе. Без выходных. Двадцать четыре на семь.

У меня транспортно-экспедиторская компания. Закрываем весь цикл: перевозки, сопровождение, оформление, склад, таможня.

Грек оставил мне в наследство не только фирму, но и проблемные обязательства. Время от времени это вылезает боком, ещё и потому, что к моей деятельности начинают возникать вопросы.

Я решаю почиститься, закрыть спорные моменты и свести риски к минимуму.

Но примерно в этот же период из зоны откидывается давний друг Грека — Куратор, отмотавший тринадцать с половиной лет.

Они работали вместе. К моменту его посадки договорённости уже аннулировали. Во всяком случае, в документах следов нет.

Биография типичная для человека его круга. Бывший спортсмен, посредственный футболист. Сначала организовал крышевание точек на рынке, позже расширился, подмяв под себя ещё несколько направлений.

Я работаю в кабинете между складами, когда ко мне приезжает один из его людей, чтобы обозначить условия дальнейшего общения.

— Семён Алексеевич предлагает взять на себя логистику по его маршрутам, — говорит мужик средних лет с перебитыми ушами, покручивая между пальцами незажжённую сигарету.

На стол падает папка с перечнем. Я в неё не смотрю — сразу мотаю головой.

Сейчас мне не до этого дерьма.

Сначала логистику, потом — процент с оборота.

Грек умирал долго и мучительно. Рак лёгких — такая хуйня, что даже сильных перемалывает в пыль.

В последние месяцы он почти не вставал. Лежал в больничке, на уколах и кислороде. Но даже в полуживом состоянии регулярно повторял, чтобы я держал дистанцию и не лез в старые схемы с Куратором. Это не тот человек, с которым стоит играть в партнёрство. С ним не работают разово — он сразу ставит на поток и диктует условия.