— Как ты? — голос Ромы прорывается в мое мрачное сознание, и пропускает в душу частичку тепла. Он отдаляется, обхватывает ладонями мое лицо и блуждает взглядом по моим глазам.

— Почти неплохо, — вру ему, и себе тоже. Когда мамы не стало, мне было тяжело принять ее потерю, и каждую боль я закрывала в ящик. Закрывала и выбрасывала замок. Прятала. Делала вид, что не замечаю ничего. Что могу идти дальше. Что осколки на дороге не впиваются в ноги, и не оставляют кровавые следы. Я привыкла врать, что все вполне неплохо. Привыкла носить эту маска девочки, у которой почти нет проблем, и она со всем справится. Только, смотря на Рому, мне почему-то кажется, что моя маска с ним не работает. И это… меня пугает. Ведь он с каждым шагом подбирается настолько близко, что еще немного, и я захочу взять его за руку. Захочу, чтобы он остался рядом.

— Слушай, я не… — он отводит взгляд, будто подбирает слова, чтобы не причинить мне лишнюю боль. — Я не самый крутой психолог, да я вообще в этом не шарю. Но Волкова, тебе не обязательно притворяться со мной. Я… умею хранить секреты.

— Правда? — улыбка у меня выходит потухшей, вымученной.

— Честное пионерское.

— Такой себе из тебя пионер, Ром.

— Ну… какое мне еще дать клятвенное обещание, что я сохраню твой любой секрет и твою любую слабость? — спрашивает он, делая этот безумно огромный шаг ко мне. Убирая напрочь пропасть, что упорно стоит между нами. И я… мне в этот момент настолько одиноко, и тоскливо, будто я осталась совсем одна в страшном мире, что совершаю шаг к нему навстречу. Самый глупый, пожалуй, и самый отчаянный.

— Как насчет обещания на мизинцах?

— Даже такое бывает?

— Ты против?

— Что мне делать? — губ Ромы касается улыбка, и если бы меня попросили дать ей название, я бы назвала ее уютом. Словно на плечи накинули плед и позволили отогреть разбитое сердце.

Вместо ответа я протягиваю мизинец, обхватываю им палец Ромы, и указательным скрепляю. Это, конечно, ничего особо не значит, но мне так проще. Если уж и открывать человеку душу, то хотя бы имея под ногами хоть какую-то почву, пусть и не совсем реальную.

— Обещаю, — шепчет Рома, и я изо всех сил стараюсь ему поверить.

— Мне… больно, — признаюсь я, испустив шумный, тяжелый вздох. — Как я здесь оказалась, Ром? Где… мой отец? Что с ним?

— Тебя реально волнует, что с ним? Ты должна о себе думать.

Рома отводит взгляд. Челюсть у него ходит ходуном. Я вижу, как он недовольно сглатывает. Как будто ему в целом неприятна тема моего отца.

— У меня больше нет родни, Ром. Какой бы он ни был, он мой отец и…

— Кира! — повышает он неожиданно голос. — Отец не бьет свою дочь. Я нашел тебя без сознания. А если бы я опоздал? А если бы он забил тебя до… черт, — обрывает сам себя и поднимается резко со стула. Отходит к окну, засовывает руки в карманы брюк и долго смотрит вдаль, собираясь с мыслями. Я не виню Рому, он прав «от» и «до», потому что любящий человек не поднимает руку. Любящий человек, не становится монстром, от которого начинаешь прятаться в углу или под кроватью. В ином случае, это не любовь. Это интоксикация. Но родителей не выбирают, и я не просила бога дать мне отца, который после смерти матери превратиться в ничтожество…

— Теперь ты знаешь, какая я грязная, что я на самом дне. Отличный повод уйти, Безруков, — губы мои дрожат, и мне приходится несколько раз сморгнуть, чтобы не разреветься.

Рома поворачивается всем корпусом, впиваясь в меня взглядом. Тяжелым,, от которого внутри все стягивает в тугой узел. В два шага возвращается обратно к койке. Не спеша. Но при этом довольно решительно. Садится на край стула, ближе, чем раньше и тянется к моей руке.

— Во-первых, уважаемая, что за синонимы? Грязная? — он даже фыркает и мне становится смешно, хотя ситуация совсем не располагает к веселью. — Ты красивая, слышишь? Как ангел.

— Ага, с синяком под глазом. У меня же он есть?

— Хочешь, я куплю тональник и замажу тебе все твои синяки? — предлагает он, не сводя с меня глаз, в которых тепла больше, чем у моего отца к собственному ребенку.

— Дело же не в косметике, дело в семье, в обществе…

— Да и плевать на семью, Кира. Главное, что когда я держу тебя за руку, мне вот тут, — он бьет кулаком себя по груди. — Классно.

— Тебе родители не разрешат, Ром. Ну, кто в здравом уме захочет, чтобы его ребенок общался с… мусором?

Слово «мусор» повисает между нами словно грозовая туча. Я сама его произнесла, и теперь оно жжет язык. Я почему-то все жду, что Рома встанет, уйдет и никогда больше не посмотрит в мою сторону. Но в реальности, он лишь сильнее сжимает мою руку.

— Кто вбил тебе в голову это дерьмо?

— Реальность.