— Дай сюда, — требовательно просит, и я подчиняюсь, не до конца понимая, что Безруков собирается сделать. А он… он в очередной раз поражает меня своей искренней заботой. Собирает мои волосы в руку, осторожно при том так, бережно, и начинает медленно вести расческой. В тех местах, где пряди запутались, он еще аккуратнее проводит, и даже зачем-то дует, будто от этого боль может уменьшиться.

— Ром… что ты делаешь…

— У меня плохо выходит? — спрашивает он.

— Мне… только мама расчесывала волосы, так что… у тебя хорошо получается, — я говорю не то, о чем хочу. На языке крутится другое. Например: еще немного и мое сердце растает. Или: я боюсь, что влюблюсь в тебя и разобьюсь от этой любви. А может: ты первый, кому настолько не все равно, первый, кто заботится обо мне по-настоящему. Но я молчу. Потому что страшно. Потому что будущее рядом с Ромой пугает не меньше, чем будущее с отцом. Я будто ступаю на канат, который растянули над пропастью. Если не удержать равновесие, улечу вниз и разобьюсь.

— Я никому и никогда не расчесывал волосы. Так что я могу практиковаться на тебе каждый день. Как тебе идея? — он наклоняется ко мне, заставив повернуться, и встретится с ним взглядом. Буря внутри меня нарастает с еще большой силой. Дыхание сбивается. К щекам льнет алый оттенок. Я проигрываю сама себе. Капитально так проигрываю.

— Это… лишнее, — кое-как, отвожу взгляд, хотя губы горят от прикосновения мужского дыхания. Словно это было нечто большее, чем переглядывания. Нужно как-то переключиться, попробовать говорить о чем-то другом, чтобы пауза, повисшая между нами, перестала давить и быть такой неловкой.

— Ром, — делаю глубокий вдох, пока Безруков завязывает мои волосы в хвост. У него выходит не идеально, но вполне искренне, что подкупает куда больше, чем телефон в коробке. — А мой… отец? Что с ним?

Рома откладывает расческу, поднимается с кровати и подходит к маленькой тумбе, на которой стоит графин с водой. Он наливает себе немного, затем делает смачный глоток, и только после начинает говорить.

— Нормально все с ним, — помедлив, добавляет. — Только благодаря тебе, конечно. В ином случае, я бы прикончил его.

— Что? Ты что…

— Ничего я не сделал такого… пацаны отвезли его в клинику для… — он отводит взгляд, и я понимаю, что произносить это слово Роме совсем не хочется. Оно острое и едкое. И мне самое оно не нравится. Оно как пощечина, что возвращает в реальность. В ту, где я лишилась всех родителей. Оно яд, убивающий даже тех, кто к нему не причастен.

— В клинику? Это… наверное, очень дорого… Да и… папа бы никогда сам не согласился. Он не считал себя… таким… — я часто моргаю, ощутив в горле комок, который никак не сглотнуть.

Рома снова садится на кровать, теперь уже напротив меня. Его горячие пальцы осторожно дотрагиваются до моих ладоней, одарив их теплом. И только сейчас я замечаю, несколько ссадин на своих руках. И воспоминания, словно огромные валуны, обрушиваются на мое сознание. Я снова и снова нахожусь в комнате, лежу на полу и чувствую боль. Я прошу отца прекратить, а он не слышит. Его голос разлетается в комнате, и слова, про демона сокрушают стены, что еще не успели пасть от проблем с алкоголем.

Мне тяжело сдержаться, тяжело не разреветься.

— Каждый человек в этой жизни, Кира, может сделать хоть что-то хорошее для другого. В свое время, я не смог сделать ничего, чтобы унять боль Вики. Я не заметил, когда она превратилась в монстра, когда в ее душе тьма стала пожирать все остальное. Я очень виноват перед ней, — шепчет Рома, поддавшись ко мне. Он не обнимает меня, позволяет расстоянию оставаться между нами. Но его голова касается моего плеча, он словно узник, что кается перед кем-то светлым, безгрешным.

— Разве ты можешь быть виноват только за то, что кто-то другой посмел ломать чужую жизнь? — тихо произношу, желая обнять Рому. Мне хочется стать той, к кому он тянется. Однако от этого действия будет еще боли, чем сейчас, так что я сдерживаюсь.

— Бездействие — тоже грех, слышала такое? — если бы меня попросили описать цвет его голоса, я бы сказала, что он был прозрачным. Потерявшим любой оттенок.

— Ром, у нас разные ситуации…

— Знаю, но, — он отдаляется. Также неожиданно, как и приблизился. И тепло, что окутывало мои плечи, испаряется. — Как я буду спать, зная, что ты одна, рядом с человеком, что может в любой момент не сдержаться? Сама подумай? Ну это же бред.

— И папа… он, что так легко согласился?

— Ну, — улыбка выходит у Ромы загадочный, лисьей. — Почти. Я скину тебе название и адрес клиники. Ты сможешь прозвонить, уточнить у них как его дела. И… мне пора на уроки. Ты не обидишься, если я уйду?

Сердце сжимается в тугой узел. На самом деле, я не хочу, чтобы он уходил. В этой палате без него сразу становится холодно и пусто. Но я киваю, стараясь улыбнуться, было бы слишком эгоистично просить о большем. Ведь он итак делает чересчур много для меня.

— Что за вопросы, Безруков? Вперед и с песней на занятия. Все записывай там, потом мне принеси.