– Какая разница сколько времени я не помню. Самое главное, что у меня там жена и я к ней хочу. А вот тебя я вообще не узнаю. Я даже не знаю, кто ты. Вдруг ты какая-нибудь мошенница или ещё того хуже – клафелинщица. Так что давай тут хорош заламывать руки.

– Миш, но… Но… Но у нас с тобой всё серьёзно. Всё настолько серьёзно, что вот смотри.

Я не поняла, что там за шорохи и не рискнула заглянуть в палату. Но зато Миша тут же рявкнул:

– И что ты мне тыкаешь? Что ты мне тыкаешь в морду этим колечком, которое стоит от силы несколько сотен баксов? Ты реально считаешь, что если бы я захотел что-то с женщиной иметь, я бы подарил ей такую дешёвку? У Адель драгоценностей дешевле тридцати штук евро нету. А ты мне здесь сейчас каким-то колечком из ширпотреба тыкаешь.

– Миш, ну я…

– Да мне плевать, что ты! Мне плевать, что ты! Пусти! И так едва стою. Ты ещё здесь раскорячилась на весь проход! Пусти!

– Миша, нет, нет, я знаю, что это тяжело, но если мы с тобой сейчас просто сядем и тихо поговорим, я тебе всё расскажу о том, как мы с тобой все эти годы жили, и тебе станет намного легче.

– А давай я сейчас тебе о другом расскажу? Если ты мне не дашь пройти – я вызову службу охраны, которая принадлежит мне, и тебя будут пинать до выхода из больницы всем табором. Я тебя не знаю! Я не представляю, кто ты такая и чего тебе от меня надо.

– Мы с тобой живём вместе.

– Даже чисто гипотетически: если я реально ушёл из семьи, то это не для того, чтобы заводить новую. Потому что я прекрасно понимал, что семья может быть только одна и всё на этом. Так что не надо здесь заливать о том, что мы с тобой живём вместе. Ни с кем я вместе не живу. Я живу со своей семьёй. Я живу со своими детьми. А не с тобой. Я тебя вообще в первый раз вижу. Собирай манатки и сваливай.

Я тяжело вздохнула, пошатнулась и двинулась в сторону конца коридора.

Я села в машину и сдавила пальцы на руле. Мне казалось, что всё должно было идти не так.

Доехав до дома с дрожащими руками, с бьющимся сердцем, я выдохнула. Но не успела я вылезти из машины и пересечь парковку, как у меня завибрировал телефон с номером отца Михаила.

– Адель.

– Да, здравствуйте. – Быстро произнесла я свёкру и вздохнула.

– Ты была в больнице?

– Да, да, я была в больнице. Я ничего не могу сказать. Может быть, вы приедете и посмотрите сами снимки МРТ, то всё станет более понятно, но на данный момент…

– Адель, я уже давно в больнице. Примерно с двух часов мы сидим с коллегами и пытаемся разобраться, в чем дело. И мне бы не помешало наличие человека, который может точно отследить, что происходит с Мишей.

Я закусила губу.

Я после развода перестала называть родителей Миши мамой и папой. Старалась по имени-отчеству, либо обходя обращение.

– Я не могу. Я уже дома.

– Если всё выглядит так, как мы это сейчас видим с коллегами, Адель, у меня к тебе будет большая и, наверное, очень аморальная просьба.

– Нет, пожалуйста, – тихо попросила я.

– Адель, быстрее всего он вспомнит, когда кортизол не будет долбить. Адель, вам надо хорошо всё обсудить, хорошо поговорить и восстановить его память по кирпичику вместе. Потому что то, что с ним происходит сейчас похоже на неконтролируемый приступ агрессии. Он ничего не слышит, не видит и не понимает. У него сейчас вместо того, чтобы пытаться вспомнить последние года, в голове бьёт одна мысль – от него ушла жена, его предала жена, его бросила жена и не даёт видеться с детьми.

глава 10

Я так и знала, что так и будет. Я почти была уверена в этом.

Поэтому тяжело задышала и тихо уточнила:

– Владимир Ефремович, ну вы же рядом. Вы же можете ему объяснить чуть ли не по датам, как у него складывалась жизнь.