– А я не знаю, собирается он или нет. – Тихо произнесла, и в груди сидело то самое дурацкое чувство, которое я гнала на протяжении всех двух лет развода от себя – отчаяние от разрушенной жизни. Миша был в каком-то плане энергетическим вампиром. Он дарил что-то невозможное, чувство того, что ты на своём месте, тебя боготворят, тебя обожают, до дрожи хотят. Мне так было тяжело оказаться беременной в разводе, после его плевка в душу, что у него есть другая, а я в залёте. И пока его не было все эти два года, я боролась с этим чувством, стараясь закрыть сердце на замок и стать таким электроником – у меня есть дети, и я могу только их любить, но никого более.

– Давай подождём. Возможно, он сам всё вспомнит и вернётся к прежней модели.

– А с детьми что делать? Как мне с детьми быть? Он поиграет, поиграет да исчезнет.

– Никуда он не исчезнет. Это его дети. Если бы он хотел исчезнуть, Паша не был бы так сильно в курсе того, что у него происходит.

Нет, Павел относительно всё знает. Да только не знает, чем отец последние года три занимался.

Я шмыгнула носом и покачала головой.

– Отдыхай, отдыхай, пока мелкие спят.

Но я не могла отдохнуть. Я сходила в душ, переоделась в домашнее и вышла в зал. Миша переложил Дениску на диван и обложил с краю подушками. Подушки положил на пол, чтобы если не досмотрит, то Дениска прилетит на мягкое.

Я подошла, погладила сына по волосам и потянула с боковушки плед, укрыла. Миша был на кухне. Стоял, придерживая костыль подмышкой, и пытался самостоятельно навести себе чаю. Пройдя к нему, я заперла двухстворчатые двери, отрезая нас от ребёнка.

– Что, мои полтора метра ярости? Сейчас, погоди секунду, я отставлю всё и буду аплодировать новому спектаклю. – Произнёс, усмехаясь Миша, и опустил глаза.

– Не надо со мной так. Если ты хочешь участвовать в жизни детей, едем к юристам и оговариваем новый график посещения.

– А у нас есть график посещения?

– Да. Представляешь, во время развода это было озвучено.

Миша потёр подбородок.

– Я не уверен, что захочу общаться с детьми по графику.

Я вскинула бровь, сложила руки на груди. Он очаровательно улыбнулся и, отставив костыль, упёр руку в кухонный гарнитур. Сделал прыжок ко мне.

– Я не хочу появляться у детей по графику. Я хочу все время быть с ними. Черт возьми, я взрослый мужик. Мне за сорокет, и у меня двое маленьких детей. Я не хочу прошляпить все то, что я не досмотрел в молодости, пока учились, пока работали, пока получали образование.

– Ты ушёл.

– Адель, я уверен, что меня тогда неплохо приложило. И опять-таки по голове. Потому что в своём уме, в здравом рассудке я не мог от тебя уйти. Это надо быть хуже, чем идиотом. Я стою, на тебя смотрю, и у меня душа в клочья. Потому что я не понимаю, как можно уйти от такой женщины, которая прописана на мужском сердце пером дьявола. Я не понимаю, Адель. Но то, что сейчас я точно осознаю – я не хочу быть воскресным папой. Я хочу все время рядом быть. Смотреть, как Денис восторгается при рассказах о разбойниках. Смотреть, как Карина копирует тебя, твоё поведение, твою нотку высокомерия. Господи, ей два года, а она копирует тебя с точностью, что невозможно даже никак это описать. Она настолько твоя дочь, что плохо становится. Адель, я не хочу быть воскресным папой. Я хочу быть постоянным папой. Я хочу видеть все, как будут биться коленки и как один раз дети сядут на велосипед. Я все хочу видеть, Адель.

Миша не выдержал, взмахнул рукой и прошёлся костяшками пальцев мне по скуле. Я скосила глаза на его свободную руку и схватила её за запястье.

– Хочешь? – Тихо спросила, облизывая губы. – Тогда бизнес переписывай на детей.