— За Сайласа, — звучит хором, и мы выпиваем.

 

Я ставлю рюмку и направляюсь в кабинет. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Рафф, Бени и Маурицио идут следом. Как только мы оказываемся внутри, дверь за нами закрывается.

 

— Как далеко вы продвинулись с документами до его смерти? — спрашиваю я у своего адвоката.

 

Маурицио достает из портфеля пачку бумаг.

 

— Недостаточно далеко. Но после твоей подписи ты станешь владельцем нескольких объектов. «Пульс», пентхаус и маникюрный салон на Тридцать третьей улице.

 

— И что, мать его, мне делать с маникюрным салоном?

 

Рафф улыбается.

 

— Это был один из первых бизнесов, через которые твой отец отмывал деньги. Думаю, для Сайласа это было делом принципа.

 

— Великолепно, — фыркаю я и ставлю подпись.

 

Закончив, я откладываю ручку, а Маурицио убирает документы обратно в портфель. Тем временем подает голос Бени:

 

— Итак, куда мы идем дальше? В лоб — с атакой, или попробуем действовать тоньше?

 

— Далтон не настолько глуп, чтобы просто выдернуть все у нас из-под ног, — отвечает Рафф. — Он знает, что за это его убьют.

 

— Мысль, которая уже приходила мне в голову, — говорю я, и Рафф бросает на меня взгляд. — Что? Этот кусок дерьма не заслуживает жизни.

 

Маурицио складывает руки на груди.

 

— В любом случае, он не смог бы сделать это сразу. Все пойдет через суд по наследству. Я видел завещание — там все довольно однозначно. На момент составления все отходило жене, но поскольку она умерла раньше, все переходит дочери — Скарлетт. Однако там есть пункт: если на момент смерти Сайласа Скарлетт была замужем, все переходит ее мужу.

 

— Он предполагал, что любой мужчина, за которого она выйдет, станет частью семьи, — признает Рафф. — И Далтон отлично играл эту роль, пока Сайлас не заболел.

 

Он прав. Далтон никогда не был особенно активен в нашем мире, но и против нас не шел. Он появлялся, когда был нужен, и не подавал признаков предательства. Но я всегда чувствовал, что он ненавидит меня с того дня, как я занял место Дона.

 

Как только Сайлас заболел, Далтон пропал с радаров. Мы не могли с ним связаться, а через пару недель его заметили с людьми из Братвы. Сложить картину было несложно — этот план вынашивался давно.

 

— Сколько, по-твоему, у нас есть времени, прежде чем он вступит во владение? — спрашиваю я.

 

— В обычных условиях — от шести месяцев до года. Но сейчас условия далеко не обычные. Далтон, скорее всего, уже начал оформлять документы. С его деньгами я бы сказал, что и шесть месяцев — это оптимистично.

 

Черт бы меня побрал.

 

— Что ж, частью его плана было оставить нам минимум времени на реакцию. Давайте покажем ему и этим ублюдкам из Братвы, что неважно, дали нам шесть лет или шесть минут. Семью недооценивать нельзя. И контроль мы не отдадим ни над чем.

 

 

 

 

Крики агонии заполняют комнату, отражаясь от стен, но тонут в грохоте музыки сверху. Один из плюсов ведения дел под ночным клубом в том, что, когда там есть люди, музыка оглушает. Как только ты оказываешься здесь внизу — надежды больше нет.

 

— Я спрошу тебя еще раз, — говорю я ублюдку из Братвы, которого мы сняли прямо с улицы. — Что они планируют?

 

Вместо ответа он собирает кровь во рту и сплевывает мне под ноги. Я чувствую, как во мне закипает ярость, когда слюна попадает на ботинок.

 

Бени тихо напевает:

 

— Очень хреновый ход, дружище.

 

— Пошел ты, — шипит тот.

 

С меня хватит.

 

— Положите его.

 

Бени с одной стороны, Нико с другой — они поднимают его и швыряют на пол, прижимая за руки. Я беру металлическое ведро с двумя крысами. Его глаза расширяются, когда я подхожу ближе и ножом разрезаю его рубашку.

 

— Ты когда-нибудь задумывался, каково это — когда крысы прогрызают тебя насквозь? Когда они настолько отчаянно пытаются выбраться, что готовы жрать твою кожу и внутренности, лишь бы найти выход?

 

Я переворачиваю ведро и плотно прижимаю его, нагревая верх паяльной лампой.

 

— Сейчас узнаешь, если не скажешь мне то, что я хочу услышать.

 

Он бьется в конвульсиях, когда крысы начинают вгрызаться в его плоть. Когда боль становится невыносимой, он отворачивается и его рвет. Нико пинает его в лицо — за то, что тот чуть не облевал его.

 

Я включаю горелку и хватаю его за подбородок.

 

— Последний шанс, прежде чем я устрою им пир на всю жизнь.

 

Зловещая улыбка растягивает его губы, зубы залиты кровью.

 

— Твои дни сочтены, Мальваджио. Это лишь вопрос времени, когда итальянцы перестанут править городом. Ты и все твои люди исчезнете, как и твой слабый папаша.