— С чего ты взяла, что мне будет проще? — тихо, но очень угрожающе спрашивает Кафаров. — Может, мне нравится, когда ты устраиваешь истерики? Люблю наблюдать, как ты мечешься, словно испуганная мышь, не зная, в какую щель спрятаться от меня. Это так развлекает, галчонок.

Слова режут больно, как лезвие, но я не позволяю себе опустить глаза. Глубоко вдыхаю, словно набираю воздуха перед прыжком с высоты.

— Ты можешь делать вид, что контролируешь ситуацию, — медленно говорю, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — но журналисты уже задали слишком много вопросов. И если завтра я заявлю, что ты принуждаешь меня к браку, бьёшь и удерживаешь силой, у тебя будут проблемы похуже, чем те, что я уже доставила.

Его взгляд становится совсем ледяным. Он сжимает кулаки так сильно, что на костяшках белеет кожа.

— Сильно головой ебанулась в кабинете врача?

Он голову набок склоняет, даже смотрит издевательски сочувственно.

— Я...

— Видать сильно, остатки мозгов там и потеряла. Я тебе напомню, галчонок, как обстоят дела.

Он делает ещё один шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить назад. Моё дыхание сбивается, сердце начинает стучать с такой силой, что, кажется, оно готово вырваться наружу. Я делаю ещё шаг, и моя спина внезапно упирается в дверь. Всё, я попалась в ловушку.

Марат приближается вплотную, прижимая меня к двери своим телом. Я чувствую тяжесть его груди, жар его кожи, слышу, как он шумно выдыхает воздух. Его глаза пылают яростью, пугающей своей непредсказуемостью.

— Один мой звонок, и твой друг уйдёт на тот свет, — хрипло шепчет он, наклоняясь так близко, что наши лица почти касаются. — Или ты забыла условия нашей сделки? Он живёт, пока ты слушаешься меня.

Меня начинает трясти от ярости и беспомощности. Я отчётливо осознаю весь ужас ситуации, в которую попала. Марат будет держать меня на этом поводке до конца моих дней, бесконечно шантажируя Антоном. Нет, я не могу так жить. Мне нужен иммунитет для друга, другие условия. Я должна выторговать себе свободу действовать хотя бы за себя. Хотя бы в этом.

— Антон сейчас под прицелами камер, — отчаянно шепчу, голос мой дрожит, но слова звучат неожиданно уверенно. — Журналисты раздуют историю с его смертью так, что ты захлебнёшься во всём этом дерьме. Тебе не нужна эта шумиха. Не говоря уже о вопросах, которые будут задавать. Снова и снова.

— Галчонок… — рычит он, его пальцы резко и грубо обхватывают мою шею, фиксируя голову так, что я не могу даже пошевелиться.

Вздрагиваю, когда чувствую, как он медленно проводит носом по моей щеке, доходя до уха. Мурашки предательски пробегают по коже.

— Ни один конкурент не смог прижать меня к стенке, — шепчет он прямо мне в ухо, его голос становится угрожающе тихим, низким, отчего внутри меня всё сворачивается в холодный комок. — И у тебя, мелкая сучка, тем более не получится.

От его слов дыхание застывает в груди. Его глаза вспыхивают ещё ярче, и он сжимает шею сильнее, почти до боли.

— Думаешь, я не найду способ тебя заткнуть? Думаешь, статус жены тебя защитит? — он резко усмехается, взгляд становится жестоким. — Наоборот, он даёт мне полную власть над тобой. Я буду играть с тобой, ломать, перекраивать под себя, пока ты не начнёшь просить пощады. Но даже тогда я не остановлюсь. Я буду наслаждаться каждой твоей слезинкой, каждым твоим всхлипом.

Глава 4.1

Его слова бьют по мне с такой силой, что внутри всё обрывается, превращается в холодную пустоту.

Каждое произнесённое им слово кажется ножом, который медленно и болезненно вонзается глубже, рассекая все мои нервы и чувства.

Мерзко. Страшно. Невыносимо больно.

Этот человек… Человек, которому я почти призналась в любви, которому доверила самое сокровенное, теперь смотрит на меня с такой жестокой, хищной усмешкой, словно ему нет ничего приятнее, чем сломать меня окончательно.

Вздрагиваю, когда он снова склоняется ближе, ощущаю его дыхание на своей коже, горячее и обжигающее. Но я не отступаю.

Если отступлю сейчас – пути назад не будет. Я подпишусь на всё, что он захочет сделать со мной.

Стану безвольной куклой, игрушкой в его руках, с каждым днём позволяя ему больше и больше. Это будет хуже смерти.

Собирая все остатки сил и мужества, я смотрю прямо в его холодные, безжалостные глаза и тихо произношу:

– Хорошо, ты сломаешь меня, перестроишь и всё прочее. Но как ты думаешь, что будет дальше?

Он ухмыляется, и от его усмешки становится ещё хуже – жестоко, холодно, беспощадно.

Его глаза вспыхивают злостью и презрением, он резко и хлёстко отвечает:

– А дальше, галчонок, ты будешь ровно тем, кем я захочу тебя видеть. Покорной, послушной женой, которая будет благодарна за каждый мой взгляд, за каждое прикосновение. Будешь сидеть на поводке, ждать моего прихода.

От его слов по телу проходит такая ярость и боль, что внутри всё буквально горит огнём.