Он выглядит опасным, непредсказуемым. Лучше сейчас его не злить. Мне самой ещё нужно время, чтобы прийти в себя и хотя бы поверхностно осознать масштабы той задницы, в которую я угодила.

Мы едем долго, и я, прижавшись к стеклу, выглядываю наружу. С удивлением понимаю, что дорога совершенно незнакомая.

– А куда мы едем? – осторожно уточняю я, стараясь звучать как можно спокойнее. – Не в твою квартиру?

– Нет, в мой дом. Там посидишь. Чтобы соседям не мешала своими истериками.

Внутри мгновенно вспыхивает злость, горячая, резкая, обжигающая, словно он только что плеснул в меня бензином и поднёс спичку.

Губы сами собой сжимаются, и я с трудом удерживаю себя от резкой реплики.

О, конечно, я мешаю! Истерики у меня! А то, что он – больной на всю голову психопат, похоже, никого не волнует!

Машина плавно въезжает на территорию огромного особняка, и у меня непроизвольно вырывается вздох.

Огромное здание выглядит так же холодно и безжизненно, как и хозяин, сидящий рядом.

Машина тормозит у входа, Марат выходит первым, тут же закуривая новую сигарету.

Замечаю про себя, как много он стал курить. Прямо-таки дымит, как паровоз, и меня эта мысль радует злорадно и мстительно.

Пусть дымит! Пусть себя угробит этим никотином, только мне легче будет. Я даже мысленно хлопаю в ладоши от такой перспективы.

Но я не жестокая, если что! В гробик я ему пачку сигарет положу, чтобы от ломки не страдал.

Я буду добренькой вдовой.

Марат поворачивается ко мне, холодно цедя:

– Персонал покажет комнату. Сиди там и не высовывайся. Захочу – сам приду.

От его слов внутри вспыхивает резкая, жгучая обида. Меня словно окунули в грязь, заставляя почувствовать себя ненужной, мелкой, ничтожной вещью, которой можно распоряжаться как вздумается.

Желудок скручивает, комок подступает к горлу, и я едва удерживаюсь от слёз унижения и злости.

Сглатываю тяжело, стараясь выровнять дыхание, но внутренний голос отчаянно кричит, что с этим мириться нельзя.

И прежде чем успеваю понять, что делаю, я тихо, но отчётливо произношу:

– Нет.

Марат поворачивается ко мне резко, в его глазах вспыхивает ярость, а лицо становится жёстким, словно высеченным из гранита.

– Чё ты сказала? – цедит он сквозь зубы, медленно приближаясь ко мне. – Ты опять попутала, галчонок? Тебе напомнить, кто тут решает?

– Нет, не попутала. Но я хочу поговорить.

– Мне плевать на твои хотелки. Ты бы лучше думала о том, как мои желания удовлетворить. Чтобы я довольным остался.

Губы невольно растягиваются в усмешке, и я чувствую, как в груди загорается новая, яростная сила.

Вдыхаю глубоко, выпрямляюсь, смотрю прямо ему в глаза и тихо, с ледяным спокойствием, произношу:

– Журналисты задают много вопросов, Марат. Ты же сам видел. Они не отстанут. Ты думаешь, просто отсидишься здесь, и всё само уляжется? Если не хочешь, чтобы завтра вся страна обсуждала, как бедная невеста сбежала от жениха-тирана, который избивал её и мучил, ты со мной поговоришь. На моих условиях. Или я устрою тебе такое шоу, что до конца жизни будешь об этом жалеть.

Глава 4.

Внутри меня мгновенно всё напрягается, сжимается в тугой комок, лишь от одного его взгляда. Жёсткого, тёмного, пронзающего насквозь. Глаза Марата горят холодным, беспощадным пламенем, и в них я отчётливо вижу, как терпение медленно, но верно заканчивается.

Да, я помню, что в лесу, сломленная и испуганная, обещала ему всё и даже больше. Но сейчас... Сейчас я наконец-то вернулась в реальность. Сейчас мои мозги начали работать, включилась логика. Я вдруг осознаю, что тоже могу играть в его игру. Да, худшего не избежать, но ведь я могу стать женой на тех условиях, которые сама сумею выторговать.

— Повтори, — хрипит Марат, его голос пропитан угрозой.

Он делает шаг ко мне, медленно, почти лениво, будто хищник, загоняющий свою жертву в угол. С каждым его движением мои нервы натягиваются ещё сильнее.

Я выпрямляюсь, заставляя себя смотреть прямо в эти пугающие, безжалостные глаза. Сердце бешено стучит, в горле пересыхает, но я собираю всю свою храбрость и повторяю чуть громче, более уверенно:

— Я хочу поговорить. На моих условиях, — выдавливаю слова сквозь пересохшие губы.

Глаза Кафарова темнеют ещё больше, становятся чёрными, словно штормовая ночь. Его губы медленно кривятся в опасной усмешке, которая предвещает мне настоящую катастрофу.

— Думал, показалось, а нет, ты действительно решила, что можешь мне диктовать условия?

— Я просто хочу переговоров, — чуть тише произношу я, чувствуя, как голос начинает дрожать, и это меня безумно злит. — Согласись, тебе тоже будет проще, если я не стану устраивать скандал при первой же возможности.

Его грудная клетка резко поднимается от глубокого вдоха. Он злится, он пытается сдерживаться, но я вижу, как натянутая струна его терпения. И если я сейчас перейду грань, он сорвётся.