— Я обязана это сделать, — говорю я твердо. — Всё мое будущее, все мечты, которые я для себя выстроила, так или иначе завязаны на отношениях с отцом и это мой выбор. Он никогда не заставлял меня идти по его следам. Любовь к историям появилась у меня сама по себе, а восхищение им просто вывело меня на этот путь. И сейчас, когда до момента, когда я унаследую его дело, остался год-два, потерять его доверие было бы разрушительно. Не только для будущего, которое меня ждет, но прежде всего для наших с ним отношений. Я хочу эту газету, Истон. И я хочу, чтобы отец доверил ее мне. Это моя профессиональная мечта.

Истон негромко хмыкает, давая понять, что понял. Мы на секунду замолкаем, позволяя напряжению повиснуть в воздухе. В этот момент возвращается Бенджи и окидывает нас оценивающим взглядом.

— Вам еще минута нужна?

— Да, — отвечает Истон.

— Нет, — почти одновременно говорю я.

Я бросаю на Истона умоляющий взгляд, прося его остановить Бенджи, но тот уже надевает новые перчатки и возвращается к работе, снова ведя иглу по боку Истона. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, выискивая хоть намек на боль.

— Больно?

— Не особо, — спокойно отвечает он. — Похоже на щипание.

— Подожди, вот доберусь до ребер, говнюк, — усмехается Бенджи, не отрываясь от дела.

Даже когда они поддразнивают друг друга, в выражениях обоих читается братская привязанность. Мне нравится это видеть, и я ловлю каждый миг до тех пор, пока темно-нефритовые глаза Истона не встречаются с моими, и в них не проступает тихая, приземляющая реальность.

После завтрашнего дня наши пути разойдутся, и я больше его не увижу.

От этой мысли внутри тяжелеет. За то короткое время, что мы знакомы, я успела привязаться к нашей зарождающейся дружбе, к легкости между нами, к этому редкому ощущению того, что мы на одной волне. И теперь это становится болезненно очевидным.

Похоже, это взаимно. Иначе он бы не остановил меня тогда. Не простил бы обман, за который не обязан был прощать. Он мог отпустить меня прошлой ночью, но не сделал этого. Напротив, он настоял, чтобы я осталась. С ним. И в его куртке. Более того, когда я попыталась снять ее раньше, ему было явно неприятно.

Женская часть меня бесстыдно радуется этому едва заметному, но всё же проявлению собственничества. Именно так я чувствую это сейчас, глядя на него: будто меня накрывает это неизбежное притяжение, желание быть ближе к нему всеми возможными способами.

Но это уже не игра, и я больше не могу списывать свое поведение на недосып. Я приехала сюда опустошенной, сомневающейся во всем, и он стал для меня чем-то вроде убежища. Теплого, надежного. Местом, где можно перевести дыхание. И с каждой минутой я всё яснее понимаю, что начинаю нуждаться в нем — слишком сильно, слишком опасно.

Вчера мы обнажили друг перед другом самые уязвимые места. Даже больше — мы вслух проговорили свои надежды на будущее и назвали самые большие страхи.

Мои он угадал еще прошлой ночью. Один из них прямо противоположен его собственному. Я не хочу быть заголовком, но хочу жить жизнью, достойной того, чтобы о ней писали.

Второй страх вырастает из первого. Я боюсь однажды согласиться на меньшее. В жизни. В карьере. И, страшнее всего, в любви.

Снова глядя на него, я чувствую благодарность за то, что он появился в моей жизни, пусть даже ненадолго. И одновременно оплакиваю то, что после сегодняшнего дня мне, возможно, не суждено узнать его дальше.

— Вы уже пять минут молчите, — подает голос Бенджи, невольно ставя нас обоих в неловкое положение.

Всё это время мы с Истоном просто смотрели друг на друга. И даже услышав его слова, не отводим взгляд. Боль, туго сжимающая грудь, становится острее, потому что я почти уверена — он чувствует то же самое. То, о чем говорят его глаза.

Это безумие. Последние дни превратились в вихрь сомнений, откровений и резких поворотов. Я и представить не могла, что рядом окажется человек, с которым будет так спокойно и так правильно. И за это я чувствую благодарность.

Его лицо смягчается, и я ловлю себя на мысли, что очень хочу, чтобы он прочел во мне хотя бы часть того, что я вижу в нем.

Вскоре жужжание машинки стихает. Бенджи переходит к уходу: протирает татуировку и наносит мазь. Истон рассматривает результат в зеркале, тату только подчеркивает его безупречную оливковую кожу. В его взгляде ясно читается удовлетворение, пока Бенджи оборачивает его крепкий торс пленкой.

— Чертовски крутой выбор, брат, — говорит Бенджи.

Я разглядываю законченную работу, чувствуя, как пальцы зудят от желания провести по линиям, успокоить пылающую, покрасневшую кожу. Истон поворачивается ко мне.

— Красиво… и дерзко.

— Согласен, — отвечает он и, застегивая рубашку, оборачивается к Бенджи. — Спасибо, мужик.

Истон достает кошелек, но Бенджи тут же поднимает руку, взгляд жесткий:

— Даже не думай меня оскорблять.

— Я всё равно тебя отблагодарю. Так или иначе.