Она и не пытается. Ведь понимает, что это было бы оскорблением. Мы слишком глубоко зашли, слишком быстро стали слишком близки, чтобы сейчас отделаться вежливыми словами. Всё, что между нами есть в эту секунду, — это проклятая пустота и боль. И это всё, что я чувствую сейчас.

Слова больше ничего не значат, поэтому я молчу. Прикоснуться к ней — тоже не вариант, так что я остаюсь запертым в себе.

Я прекрасно понимаю, что это такое и чем это не является. И того, чем это не является, почти нет. Если я сейчас скажу хоть слово, это будет только правда. А правда лишь сделает всё хуже. К счастью, она избавляет меня от этого.

— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что ждет тебя впереди, Истон Краун. И когда это случится, я смогу спокойно сказать: «Я знала его тогда», — она колеблется, открывая дверь. — Береги себя. Я… я буду… пока.

Дверь закрывается.

Жжение в груди усиливается, когда она с силой захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, не позволяя себе даже шанса остановить ее.

Как бы всё ни закончилось и что бы мы ни сказали друг другу, это всё равно должно было болеть. Но я не ожидал этого глухого, непрерывного удара под дых, который сопровождал меня всю дорогу домой.

Глава 20

No One is to Blame

Howard Jones

Истон

Я наматываю километры, нарочно избегая дома, прокручивая в голове последние три дня по кругу. Музыка орет, мелодии проходят сквозь меня одна за другой, но ни одна не приносит облегчения. Я переключаю трек за треком, так и не находя песни, которая смогла бы вместить весь тот хаос, в котором я сейчас варюсь.

Еще одно «впервые», которое бесит до чертиков.

Я пытаюсь убедить себя, что она всего лишь женщина, потерявшая ориентиры и приехавшая на выходные, чтобы разобраться в себе. Но это оправдание рассыпается, стоит вспомнить, что я чувствовал, когда она улыбалась. Я уже выучил ее мимику, размер ее ладоней, интонации голоса — и теперь еще и вкус ее губ.

Каждое рациональное объяснение, которое я себе подсовываю, тут же рушится, как только всплывает очередное воспоминание. Особенно то, где она стонет мое имя.

Понимая, что битва уже проиграна, я подъезжаю к дому, в котором вырос, захлебываясь ощущением поражения, и остаюсь сидеть на подъездной дорожке, желая быть где угодно, только не здесь. Руки чешутся сорваться и стать тем самым ночным стуком в ее гостиничную дверь — той ошибкой, что доводит ее до изнеможения, пока рассвет не зальет горизонт светом. Я снова сжимаю руль, удерживая себя на месте.

Когда входная дверь распахивается — явно из-за того, что я снова подъехал с этим чертовски громким ревом двигателя на папином старом классическом авто, — он появляется в проеме, а я мысленно крою и свою судьбу, и эту ночь разом.

Мне хочется злиться и быть одному, а не снова становиться объектом родительской опеки. И пока я позволяю этой динамике существовать, ничего не изменится. Папа стоит возле пикапа, который я фактически отжал у него на прошлый день рождения. Я выдыхаю и выхожу из машины.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Нет.

— Ты пил?

Отец до фанатизма строг в вопросах алкоголя за рулем — из-за аварии, в которую он попал много лет назад именно на этом пикапе. Его бесит, что я вообще на нем езжу. Но за эти дни я использовал его чаще, чем за весь прошлый год, выбирая его вместо Джоэла просто потому, что хотел побыть с Натали наедине.

— Я выпил одно пиво у башни, — устало отвечаю я. — Одно. Можно я просто почищу зубы и лягу спать, пап?

— Бля, — он виновато ухмыляется. — Понял. Прости.

— Да ладно. И не пойми неправильно, но я, черт возьми, съезжаю, как только найду жилье. Давно пора, пап. Вы с мамой не можете вечно меня оберегать.

Он медленно выдыхает и кивает.

— Твоя мама взорвется, но я понимаю.

— Спасибо. Я ей ничего не скажу, пока не буду хотя бы наполовину собран. Договорились?

— Договорились.

Мы идем к входной двери, и по дороге он явно пытается разобраться в моем настроении.

— Это из-за релиза?

— Нет.

— Ты правда собираешься оставить меня в неведении?

— В этот раз — да.

— Ладно, — говорит он, когда мы поднимаемся к двери. Уже положив руку на ручку, он оборачивается ко мне. — Даже если ты съедешь, ты же знаешь, что я всегда…

— Знаю, пап, — резко обрываю я, тоном, которого он совсем не заслужил.

Он бросает на меня внимательный взгляд, считывая напряжение в моей позе.

— Пойдем, — говорит он мягче. — Всё равно ты сейчас не уснешь.

Он внезапно разворачивается к двери, спускается по лестнице, огибая дом, и я иду за ним по мощеной дорожке. То, что он предлагает, сейчас кажется мне жалкой заменой тому, чего я на самом деле хочу.

В данный момент меня бы устроило просто смотреть, как она наблюдает за миром вокруг. Или как она смотрит на меня.

Папа набирает код на панели и открывает дверь отдельной студии, включает свет, и мы заходим внутрь. Каждый сантиметр здесь — воплощение его мечты: ультрасовременное пространство, мечта музыканта стоимостью в миллионы.