— Всё нормально, — ее голос становится чуть выше, будто она пытается спрятать разочарование. Она стоит ко мне спиной, не желая, чтобы я его увидел. — Я и сама никому не давала читать свои статьи на ранних этапах, — добавляет она и оглядывается. В ее глазах ясно читается боль, хотя она изо всех сил старается ее скрыть.

— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты это услышала…

— Я — критик.

— Нет, мам, ты — тот самый критик, — добавляю я.

…и самый важный для меня.

Но этого я не произношу вслух, выбирая сказать другую часть правды.

— Я не хочу, чтобы ты разрывалась между чувствами ко мне и тем, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Между любовью и правдой.

— То есть ты хочешь сначала выпустить это для всего мира? — уточняет она.

Я твердо киваю, пока она внимательно смотрит на меня.

— Я знаю, что тебе больно, — продолжаю я. — Но поверь, я просто пытаюсь защитить нас обоих.

Она никогда не будет писать о моей музыке. Мы договорились об этом в тот момент, когда я вообще решил допустить мысль о релизе. Да, она писала о «Мертвых Сержантах» тогда, когда всё только начиналось. Но это было так давно, будто в другой жизни, еще до того, как группа стала легендой и встала в один ряд с The Rolling Stones, U2 и другими иконами классического рока, чье место давно закреплено в Rock & Roll Hall of Fame[23].

«Мертвые Сержанты» были введены в Зал славы полтора года назад, и видеть, как моего отца и его группу чествуют и возводят на пьедестал, было почти нереально, даже несмотря на то, сколько признания они получили за все эти годы.

Натали права, у меня есть наследие, до которого нужно дотянуться, и я, блядь, ненавижу эту часть реальности. Когда годы назад я сел за запись, я вообще об этом не думал. Я просто хотел делать музыку. Вот и делал, без всякого намерения когда-либо ее выпускать. А теперь, когда я собираюсь так обнажиться, всё то дерьмо, которое я так старательно держал в стороне, внезапно выходит на первый план.

Мысли снова уносят меня к той красавице, что сегодня ехала рядом со мной в пикапе — такой же растерянной, как и я сам. Чем дольше мы ехали вместе в уютной тишине, тем дольше я кружил по городу, уже совсем не так рвясь избавиться от нее, как это было в баре.

Да, она загнала меня в угол самым хреновым способом из всех возможных. Но в том, что она сказала в саду, не было ни капли наигранности. Она была слишком уязвима, чтобы всё это выдумать. И хотя я клялся себе, что никогда не дам ни одного интервью как бы ни пошли мои дела с музыкой, сейчас ловлю себя на том, что хочу доверить ей простое объяснение: почему я этого не делаю.

— Мам, если есть на свете человек, от которого я хочу это услышать, так это ты.

— Я понимаю. Правда понимаю. Я справлюсь, — уверяет меня мама, пока вода в кастрюле выкипает через край и за ее спиной раздается характерное шипение. Увлеченная разговором, она этого даже не замечает. Папа тут же приходит в движение: выключает огонь под обеими конфорками и ловко отодвигает кастрюлю в сторону, его тихий смешок прокатывается по кухне.

— Детка, сегодня ты в Гордона Рамзи[24] не превратишься. Давай просто пощадим твою гордость.

Она не отрывает от меня взгляда.

— Что бы ни случилось, я тобой горжусь. Я знаю, насколько ты невероятно талантлив. Всегда. Понял?

Я не могу сдержать улыбку.

— Спасибо, мам.

Папа смотрит на меня своим фирменным хмурым взглядом, а мама улыбается, и ее глаза сияют от гордости.

— Этот мгновенный переход в режим умника-язвы — целиком моя заслуга, — с гордостью заявляет она папе.

— Давай без преувеличений и не будем забирать себе все лавры, — парирует он, открывая ящик, забитый меню доставки, и вываливая их на столешницу. — Уверен, что-нибудь еще работает.

— Это спагетти, — огрызается мама, сверля его профиль взглядом. — Консервированные помидоры, мясо, специи и лапша. Не ракетостроение.

— Скажи это своему финальному результату, — бурчит папа, и по кухне начинает расползаться запах подгоревшего соуса.

Мама тоже его улавливает и ее лицо тут же мрачнеет.

— Ты меня отвлекал.

— Детка, смирись, — вздыхает папа. — Поваром тебе не быть.

— Только если ты сам смиришься с тем, что никогда не станешь механиком, и уберешь эту развалюху из нашего гаража.

— Она в процессе, — защищается он.

— Уже восемь месяцев, — язвит мама. — А ты до сих пор даже двигатель не запустил. И я сделаю всё, чтобы он так и не заработал. На мотоцикле ты ездить не будешь. Этот этап твоей жизни в прошлом.

Папа молчит, на его лице застывает фирменное выражение «посмотрим». А я, не в силах оторваться, продолжаю наблюдать за ними, пока мысли снова не уносят меня к Натали.

Сегодня между нами что-то сдвинулось, от враждебной первой встречи до того момента, когда я высадил ее у отеля.