Почувствовав Истона за спиной, я улавливаю едва заметное прикосновение к кончикам волос и по всему телу пробегает дрожь.

Он что, только что коснулся моих волос?

Оказавшись словно в кольце его присутствия, я слегка склоняю голову к воротнику его куртки и снова вдыхаю его запах. Он пьянит. Мысль о том, что он стоит так близко, за моей спиной, кружит голову и, возможно, он так же заинтригован мной, как и я им.

Медленно выдыхая, я ощущаю между нами тонкий, почти интимный сдвиг. Возникает потребность сказать о себе чуть больше, выложить еще один кусочек правды, в надежде хоть на дюйм опустить его, казалось бы, непроницаемую защиту. Его язык любви, похоже, — честность. И если я хочу хоть краем глаза заглянуть на ту сторону, которая меня так тянет, придется быть с ним предельно искренней.

Уже чувствуя себя обнаженной всего за несколько минут под его цепким взглядом, я решаю начать с личного. С той правды, которая принадлежит только мне.

— Есть одна известная фотография, — с хрипотцой начинаю я. — Она называется «Стервятник и маленькая девочка[16]». Ее сделал фотожурналист Кевин Картер[17].

Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Его взгляд скользит по моему профилю, подсвеченному мягким светом, падающим на стеклянную скульптуру.

— Ты знаешь ее?

Он едва заметно качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

— На этом снимке суданская девочка умирает от голода. — Образ, в который я вглядывалась днями, всплывает без усилий. — Она стоит на коленях, сгорбившись, и кажется, будто застыла в отчаянной молитве.

Я цепляюсь за память и детали становятся резче.

— На ней только ожерелье. Кожа да кости, она явно на грани смерти. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая беспомощная. И слишком легко сделать вывод, что ее время почти вышло. — Я сглатываю. — И, господи…

Голос предательски дрожит, когда Истон делает шаг ближе.

— Прямо за ней сидит стервятник почти с нее размером. Его присутствие пугает, потому что ясно: он просто ждет. Ждет момента, чтобы разорвать ее.

Я замолкаю, отчаянно пытаясь удержать эмоции и не дать им вырваться наружу.

— В общем, фотографию опубликовали в The New York Times, и Картер получил за нее Пулитцеровскую премия. — Я делаю паузу. — Но единственный вопрос, который не давал мне покоя после этого снимка, был другим: что он сделал, чтобы защитить ее после того, как сделал снимок?

Раздражение всплывает вместе с воспоминанием о моей первой реакции и о противоречивых статьях, которые я тогда читала.

— И я была не одна. Вскоре и газета, и сам Кевин оказались под огнем критики, всех волновала судьба ребенка и то, что он сделал для нее лично после съёмки. Понимаешь, по стандартам профессии, Картер сделал свою работу: показал правду мощным кадром, привлек внимание к голоду. Но то, что было после, — совсем другой разговор.

Образ снова вспыхивает в голове, навсегда выжженный в памяти.

— По-моему, не должно было быть никакой путаницы вокруг того, что произошло после съемки. В одном из отчетов говорилось, что он стоял возле самолета, используя длиннофокусный объектив и просто не имел возможности помочь. — Я качаю головой. — Оправдание, которое я сочла непростительным. Как вообще можно уйти от умирающего ребенка, которого вот-вот растерзает птица?

Я закрываю глаза, чувствуя отвращение.

— Более того, судьбу этого истощенного ребенка, который, как выяснилось позже, оказался мальчиком, расследовала уже совсем другая группа людей, и произошло это после публикации снимка. Поначалу отчеты противоречили друг другу так сильно, что за фактами было почти невозможно уследить.

Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Истон всё-таки нарушает ее.

— Что с ним случилось?

— Он не умер в тот день. По словам самого Кевина, он прогнал птицу, и «девочка» сумела добраться до лагеря, где раздавали еду. — Я делаю вдох. — Но знаешь, что до сих пор приводит меня в ярость? Кевин получил высшую награду за этот снимок и ни разу не попытался сам узнать, что с ней стало дальше. Этим занялись другие и именно общественная обеспокоенность, и критика за то, что он не знал судьбы ребенка после съемки, стали для меня поворотным моментом. Именно тогда я окончательно поняла, каким искателем правды и журналистом хочу быть. И что я никогда не стану Кевином Картером.

Я перевожу взгляд на Истона.

— И стервятником я тоже не буду.

Его взгляд впивается в мой.

— И кормить их тоже. Если ты больше ничего не хочешь понять или знать, просто знай хотя бы это обо мне.

Я снова смотрю на скульптуру.

— Но в этом и коварство восприятия. Сначала я ненавидела Кевина за бездействие, за расплывчатые отчеты о том, что было потом, и легко поддалась негативному мнению о его суждениях и характере пока не узнала, что всего через несколько месяцев он покончил с собой из-за депрессии.

Я делаю паузу.