Хотя мы были полными незнакомцами, я чувствовал себя таким же открытым и уязвимым, просто глядя на нее. Даже когда она пыталась отстоять передо мной свою профессиональную честность, я улавливал под поверхностью надлом — в обрывках жестов, в паузах, во взглядах. И, как ни странно, мне хотелось увидеть в этих трещинах не слабость, а красоту. Хотелось помочь ей хоть немного в них разобраться, какими бы они ни оказались.

В одном я становлюсь всё более уверенным и всё более подозрительным: она здесь не ради статьи, даже если сама отказывается это признавать. И второе, она совсем не ожидала, что почувствует ко мне притяжение.

Это чувство оказалось взаимным.

Оно захватило меня внезапно, точно так же, как, казалось, захватило и ее. Я увяз в этом, и это было чертовски сильно. Каждая секунда после ее признания ощущалась как приглашение, на которое я так и не решился ответить.

Телефон в кармане джинсов будто тяжелеет, пока я колеблюсь — тянуться к нему или нет. А вдруг причина ее приезда действительно связана с нашими родителями? Если так, то зачем? Что вообще может быть в этом притягательного спустя столько лет? Это ведь давно уже не новость.

Впервые за долгое время я внимательно смотрю на родителей, на их язык тела, на понимающие взгляды, на легкость, с которой они обмениваются жестами. Папа дергается назад, словно в испуге, когда мама подносит ему к губам ложку подгоревшего соуса.

— Черт возьми, детка, ни за что, — заявляет он, но улыбка тут же меркнет, когда он оборачивается ко мне.

Не успеваю опомниться, а они оба уже смотрят на меня вопросительно и внимательно, изучая, будто читают между строк.

Не желая дожидаться неизбежных расспросов, я резко разворачиваюсь.

— Я иду спать.

— Ты в порядке? — спрашивает мама, в голосе звучит искренняя тревога, пока я пересекаю гостиную.

— Да. Просто выжат. Спокойной ночи.

Не давая ей возможности расспрашивать дальше, я поднимаюсь по витой лестнице к себе. Час спустя лежу на кровати в одних боксерах, с наушниками в ушах и телефоном в руке. Я смотрю на получившую Пулитцеровскую премию фотографию «Стервятник и маленькая девочка».

При первом взгляде меня пронзает та же боль, какую, должно быть, чувствует любой человек с совестью, увидевший этот кадр: пугающее осознание того, что для кого-то это до сих пор реальность — ежедневная борьба просто за право существовать.

Вглядываясь в снимок, я вспоминаю признание Натали о том, как эта фотография изменила ее и как изучение истории за ней еще сильнее перевернуло ее восприятие. От части того, что она сказала, у меня встали дыбом волосы на затылке. Если бы она только знала, насколько близко подошла к тому, чтобы вслух сформулировать мои страхи, пугающе похожие на ее, с той лишь разницей, что я нахожусь по другую сторону пера.

Будто она точно знала, что нужно мне сказать. Если бы я по-прежнему считал ее на это способной, я бы решил, что вся ее история — просто приём, чтобы добиться своего. Но сколько бы я ни всматривался в нее, выискивая хоть малейший намек на манипуляцию, ничего не находил. Вместо этого от нее исходила такая уязвимость, что она, напротив, успокаивала. Да и неоткуда ей было так тонко меня чувствовать. Тем более учитывая, что мое собственное признание прозвучало после ее.

Музыка — самое личное, что у меня есть и когда-либо будет. Мои родители это понимают. И почему-то — хотя у меня нет на это никаких разумных причин — мне хочется, чтобы она тоже это поняла.

А может, мне просто хочется снова оказаться рядом с ней и разобраться, почему она кажется такой чертовски потерянной.

Смахнув с экрана фотографию, на которую я больше не в состоянии смотреть, я открываю сообщения и отправляю ей текст.

Я: Ты еще не спишь?

Я не могу сдержать ухмылку, когда на экране тут же начинают плясать точки.

Натали: Я как раз собиралась тебе написать и сказать, что оставлю твою куртку на ресепшене.

Я: Оставь ее пока себе. Очевидно, ты взяла с собой катастрофически мало одежды.

Я сохраняю ее контакт и жду ответа.

Натали:Очень смешно. 🙄

Я: Хочешь завтра куда-нибудь со мной сходить?

Снова появляются точки. Потом исчезают. Потом снова появляются. Она тянет с ответом мучительно долго, прежде чем выдать одно слово.

Ох уж эта женщина.

Натали: Куда?

Я: Не скажу. Будь готова к шести.

Натали: Окей.

Я: УТРА.

Натали: Ты что, издеваешься?! Это же часов через пять!

Я: И это строго не для публикации.

Натали: Серьезно?

Я: Да. Какой у тебя номер комнаты?

Точки появляются и пропадают в течение добрых пяти минут, прежде чем на экране наконец высвечивается номер ее комнаты.

Глава 8

Firestarter

The Prodigy

Натали

Я резко вскакиваю от громкого стука в дверь отеля. Только открыв глаза, понимаю, что я не дома и что заснула с открытым ноутбуком, так и не поставив будильник.

— Черт!