— Стало ясно, что его работа воздействовала на него куда сильнее, чем можно было представить. Эмпатия, рожденная тем, что он слишком много видел за свою карьеру, нанесла серьезный удар по его психическому состоянию.

— В предсмертной записке он написал, что больше не может выносить объем боли в этом мире, — продолжаю я. — Думаю, травля, обрушившаяся на него после того снимка, тоже сыграла свою роль. И хотя фотографию сделали почти за два десятилетия до моего рождения, я была ничуть не лучше остальных — так же поспешно осудила его, как и все.

Я делаю паузу, подбирая слова.

— Может, он действительно солгал, пытаясь сохранить лицо. А может, за годы работы он увидел столько боли, что в тот момент просто не мог вмешаться, был слишком занят тем, чтобы найти хоть какую-то причину продолжать жить. Возможно, он узнал в том ребенке самого себя. И тогда стервятниками стали уже те, кто его осуждал.

Я пожимаю плечами.

— Именно тогда я и зациклилась на том, чтобы докапываться до всей истории целиком, собирать все факты, прежде чем выпускать любой материал о людях. Печально, но его самоубийство даже не упоминается в некоторых статьях. И я нисколько не сомневаюсь, потому что людям проще назначить кого-то злодеем, и продолжать видеть его таким в мире, в котором мы живем.

Я снова смотрю на скульптуру.

— В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина Картера, я впервые по-настоящему поняла, какую силу имеет медиа и какой урон может нанести неполная или предвзятая история. И даже сейчас мне кажется, что мы так никогда и не узнаем всех фактов или всей правды той истории.

— Хотя может моя теория ошибочна.

Слегка наклонив голову, Истон словно взвешивает мои слова.

— Истон, скажи мне, почему ты так упираешься и не хочешь давать интервью для того, на что сам же подписываешься?

Он снова переводит взгляд на инсталляцию. Между нами повисает выжидающая тишина, но потом он всё-таки удивляет меня, заговорив:

— Максимум, что я могу дать кому-то, — это моя музыка. Этого уже более чем достаточно. Это слишком личное.

— Но так ты будто лишаешь себя человеческого лица.

— Я не хочу быть настоящим для них. Что бы я ни сделал, меня всё равно распнут, и ты меня в этом не переубедишь. Я хочу… — он обрывает себя. — Нет. Я должен оставить хоть что-то для себя и для тех, кто рядом со мной.

— А если твоя музыка вдохновит людей настолько, что они захотят узнать о тебе больше?

— Тогда они будут откликаться на музыку. На мои чувства, мой опыт, может быть, на мои взгляды или убеждения в тот момент, когда я это писал. Но я не хочу, чтобы от меня ждали невозможного. Я хочу иметь право ошибаться и меняться — как все. Так что нет, я ни на что не подписываюсь. Я просто делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.

Он смотрит на меня, и его голос звучит тяжело.

— Я не для этого создан, Натали. Создавать и играть — единственное, что дается мне естественно и что можно назвать талантом. Но вся эта история со славой не то, чего я когда-либо хотел. А я в ней родился. Она делает меня меньше человеком. Я чувствую себя в ловушке, будто за решеткой, и да — из-за этого я, черт возьми, неблагодарный. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести за людей такую ответственность. Если я играю, то ради удовольствия. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Примерно, как Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу и чего не хочу. Хочу, чтобы мою музыку слышали. Хочу играть для тех, кому она действительно заходит. И всё. Мне больше ничего не нужно.

Он делает паузу и добавляет жестче:

— Я не хочу, чтобы ты печатала всё это и лепила образ очередного, мать его, неблагодарного ребенка рок-звезды, который уже чувствует себя заложником славы еще до релиза. Это мой худший кошмар. Найди другой ракурс. Любой, черт возьми, но другой.

— Но это же правда.

— Это часть правды, — настаивает он и больше не дает мне ничего.

— Нам не обязательно быть друзьями, Истон, — говорю я тихо. — И да, я могу вытаскивать из тебя правду клещами. Но я обещаю, я не пожертвую ни одной частью тебя ради них.

Он молчит. Его нефритовый взгляд тянет к себе, почти гипнотизирует, пока мы просто смотрим друг на друга.

— Я знаю, что пока не дала тебе ни единой причины мне доверять, — продолжаю я. — И, возможно, сейчас выгляжу слегка не в себе… — ага, блядь, слегка? — но я правда умею писать честные тексты. Такие, где есть место твоей правде. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не отводя от меня взгляда. Тишина снова затягивается.

— Ты хотя бы скажешь, о чем сейчас думаешь?

— Думаю, что ты красивая, — хрипло отвечает он. — И мне тебя жаль.

Я не сдерживаюсь и из меня вырывается короткий, резкий смешок, а самолюбие получает еще один чувствительный удар.

— Да пошел ты, Краун.

Его губы едва заметно приподнимаются, и вот она — еще одна почти-улыбка. Затем он протягивает мне раскрытую ладонь.

— Пойдем.