Она сужает глаза, подозрительно вглядываясь в меня.

— Вот, черт.

Она крестится, и я фыркаю.

— Мам, ты же не религиозна.

— Очень даже религиозна. Особенно если ты встретил девушку, — заявляет она. — Ты встретил девушку? Пожалуйста, соври, если это серьезно. Особенно сейчас, когда ты вот-вот взлетишь к звездам, — она драматично вздыхает и упирается ладонями в кухонный остров, будто черпая в нем силы. — Слушай, как бы ни вел тебя сейчас Junior, — она кивает с таким видом, что сомнений не остается: Junior[20] — это мой член, — держись подальше от соблазна.

Я никак не реагирую на всю абсурдность этого заявления. Она бурчит себе под нос проклятие и распахивает холодильник, заглядывая в лоток с яйцами, будто что-то подсчитывая. Поняв, к чему она клонит, я поспешно вмешиваюсь:

— Мам, остынь. Никаких яиц под моей кроватью, никакого белого шалфея и прочей суеверной вуду-херни, которую ты сейчас выдумываешь в своей безумной голове. Ты же сама в это не веришь.

— Яйца вообще-то от дурных снов, — продолжает она. — Кажется, мне еще нужно протереть твою дверь в спальню, а потом закопать тряпку или что-то в этом духе. Я уточню у твоей бабушки.

Мама наполовину латиноамериканка и до сих пор практикует суеверные ритуалы, которые ей с детства вбили в голову тетушки из Мексики — папу это всегда безумно веселило. Меня тоже. Ровно до средней школы, когда она поехала сопровождающей на экскурсию с пикником возле Cedar Lake[21]. Стоило мне только ступить в воду, как она схватила меня за голову и трижды заорала мое имя, объясняя, что, если бы не сделала этого, речные духи утащили бы меня с собой. Дети вокруг мгновенно выскочили из воды, кто-то с криком, кто-то в слезах. Мне было чертовски стыдно, и, если честно, я до сих пор ей этого не простил.

Даже сейчас, мысленно закатывая глаза из-за ее нелепых обрядов, я наблюдаю, как она берет орегано щепотками и сыплет его в кипящую кастрюлю, выкладывая крест.

— Ты правда веришь во всю эту хрень?

— Конечно верю. — Она пожимает плечами. — За эти годы с твоим отцом с нами происходило столько безумного дерьма, но по большей части хорошего. Я верю в судьбу, карму и в то, что вещи иногда складываются во благо. И если немного проверенного суеверия помогает отвести плохое — в чем, скажи, вред?

— Ладно, только не звони бабушке и не доставай пока пособие по Hocus Pocus[22]. Я не женюсь.

— Никогда? — она мгновенно гаснет. — Послушай, я знаю, ваше поколение вообще не особо верит в брак, но у него есть свои плюсы.

— Я не сказал «никогда».

— Слава богу. Я хочу внуков.

— С этим проблем не будет, — подмигиваю я. — В браке или без.

Она наводит на меня свое оружие — деревянную ложку, которой в детстве не раз грозила мне, — и отрезает:

— Это вообще не смешно, черт возьми.

— А я не согласен, — подает голос папа, входя на кухню полусонный, в одних спортивных штанах. — Чем ты тут занимаешься, Граната? — Он обнимает ее сзади и целует в висок. — Или мне лучше сказать «поджигательница»?

— Прости, я разбудила тебя музыкой?

— Нет, ты разбудила меня тем, что тебя не было в постели, — он кивает на кастрюли за ее спиной. — Хотя, похоже, я проснулся в настоящем кошмаре.

— Вы оба решили сегодня попасть в мой черный список? — огрызается мама, выскальзывая из его рук и переводя взгляд с одного на другого. — Серьезно? Что я вообще когда-либо делала, кроме как любила и обожала вас двоих?

— Я могу вспомнить пару сотен головных болей, — поддевает он.

Она сужает глаза, и папа тут же поднимает ладони в знак капитуляции.

— Полегче, детка, — говорит он и быстро целует ее в лоб, после чего достает из холодильника бутылку воды и бросает взгляд на часы над плитой. — Почему ты решила готовить впервые за десятилетие, да еще и в полночь?

— Я голодная. И я готовлю, — слабо защищается она.

Папа и я одновременно прикусываем губы.

— Я вообще-то готовлю. Иногда. Время от времени. Ладно, никогда, — она снова поворачивается к соусу и мешает его. — Просто я немного не нахожу себе места, — добавляет она, пожав плечами.

Папины губы трогает легкая усмешка, пока он внимательно наблюдает за мамой. Я замечаю это в тот же миг, когда он понимает причину ее тревоги.

— Детка, мы ведь говорили об этом. Нужно набраться терпения.

Он успокаивающе проводит ладонью по ее спине. Плечи у нее чуть опускаются, и она тихо кивает в ответ. Папа переводит взгляд на меня, и я хмурюсь, не понимая, что происходит.

— Что?

Он смотрит на меня тем самым выразительным взглядом, который без слов говорит: «Видишь, что ты с ней делаешь?» — и тут до меня доходит.

— Мам… — начинаю я, но она опережает меня.