— Ты серьезно собираешься проводить это интервью, свесив задницу из моей машины? — сухо бросает он.

Я подаюсь ближе, пытаясь укрыться от ветра, и нависаю над ним. Он смотрит на меня снизу вверх, по его лицу ничего не прочитать.

— Да, именно так, — отвечаю я. — Виню во всем недосып. Так это оно?

Он на секунду задумывается, а я разглядываю его лицо. Совершенство. Четкие, выразительные черты отца, темные волосы матери и оливковый оттенок кожи, куда глубже и насыщеннее, чем на фотографиях.

— И если так, — продолжаю я, — зачем вообще позволять ему участвовать?

Он фыркает, уголки губ едва заметно приподнимаются.

— Чтобы ответить на этот вопрос, тебе придется познакомиться с Ридом, мать его, Крауном.

Я прикусываю губу, стараясь не улыбнуться, и тут же терплю поражение: порыв ветра врывается в салон, и меня пробирает дрожь от холода. В ответ я ловлю его взгляд — ореховый, острый, пронзительный. Еще один «подарок» от отца.

Истон Краун опасно притягателен, но не в привычном, слащавом смысле. Он кажется недосягаемым. После того приема, который он мне устроил, у меня нет ни малейших сомнений: в его глазах я — какая-то отполированная принцесса, существующая в галактиках от его реальности. Я могу лишь догадываться, какими людьми он был окружен всю жизнь: состоявшиеся музыканты, кинозвезды, всевозможные гуру, кого только ни назови. Он вырос в калейдоскопическом мире, и на его фоне я, вероятно, всего лишь южная барышня, такая же раздражающая, как муха, приземлившаяся на его темное пиво.

— Боже, ты правда не готов потратить на меня даже минуту? — вырывается у меня. — Ты ненавидишь медиа, но за пару минут уже сделал обо мне все выводы. Это делает тебя худшим из лицемеров. И знаешь, что тебя на самом деле бесит? Не я. А то, что мне известно.

Мы молча смотрим друг на друга несколько долгих секунд, и я понимаю: уже этого достаточно, чтобы удерживать его внимание.

— Вот что я хочу знать, — зло цедит он. — Как ты, блядь, вообще об этом узнала?

— Источники не раскрывают, — огрызаюсь я. — Журналистика, первый курс.

Напряжение буквально струится между нами, пока я остаюсь на месте, слишком близко, в его пространстве, изо всех сил удерживая те крохи уверенности, что у меня еще остались. Он смотрит на меня так, будто я сумасшедшая, одновременно прикидывая, выполню ли я свою угрозу или просто блефую.

Выдохнув, я спускаюсь вниз, всё еще не давая ему захлопнуть дверь, но всё-таки оставляя достаточно пространства, чтобы он мог принять решение.

— Слушай, мой отец — мой редактор. Так что я понимаю, — говорю я. — Это не одно и то же, но… я правда понимаю.

Хмель от щедрых глотков пива на пустой желудок накрывает сильнее, чем я ожидала. Я выпрямляюсь, приходя в себя, и вдруг ясно осознаю: стоило ему пригрозить уйти и всё мое образование будто вылетело в окно. Когда он замечает, что мне хватает ума хотя бы немного смутиться из-за этого, раздражение в его лице уступает место едва заметному веселью. Легкий изгиб губ.

Это уже вторая почти-улыбка, которую мне удалось из него вытянуть.

Может быть, шанс всё-таки есть.

— Недавно выпустилась?

— Заткнись, — огрызаюсь я, не в силах сдержать улыбку. — Я прекрасно осознаю свое поведение. Всегда.

— Я всего лишь говорю, что пою и играю на инструментах с двух лет. Мы с тобой даже не на одном поле.

— И снова — слишком быстро судишь. Мой отец не читал мне сказки на ночь, Истон. Он читал мне новостные статьи, начиная с администрации Рузвельта[8] и заканчивая Anthrax[9] задолго до того, как я начала читать их сама. Свой первый материал я написала в семь лет. Про лошадей. Привет, чайник. Рада знакомству. Я — кастрюля.

А если честно, зачем я здесь? Правда в том, что я и сама не знаю. Я влезла по уши в лимит своей кредитки и на импульсе прилетела сюда. И ради чего? Чтобы меня унижал красивый мудак, который, кажется, видит меня насквозь и без труда считывает мою игру.

— Ладно, признаю, сейчас я не в лучшей форме, — продолжаю я. — Я почти не спала двое суток. Я, блядь, выжата как лимон, держусь на честном слове, злости и перепутавшихся эмоциях и уж точно не планировала…

Не планировала чего, Натали?

Влюбиться в сына бывшей любовницы своего отца?

Жар заливает шею, и я чувствую, как румянец ползет вверх. Хорошо хоть ветер обдувает лицо, маскируя это ощущение, пока со стороны столиков у входа раздается новый свист и подначки.

На губах Истона появляется самодовольная ухмылка, и каким-то образом я понимаю: он считывает всё, о чем я молчу. Вместо того, чтобы отступить, я меняю тактику — кладу ладонь на крышу его пикапа, демонстрируя «яйца», закаленные темным пивом, во всей красе.