— Черные стены. Потертые, но удивительно удобные кожаные кабинки. Кафельный пол в шахматку. — Она кивает влево и ухмыляется. — Наклейки с лозунгами, налепленные прямо на уровне глаз.

Прочищает горло и говорит громче, почти как на презентации:

— Стоит переступить порог и тебя накрывает симфония неона. Сразу представляешь выбитые зубы и расшатанные челюсти после пропитанных отчаянием барных драк. Одна только атмосфера кричит: «Добро пожаловать всем потерянным. Мы не предлагаем ничего, кроме спирта, чтобы запить свою дезориентацию».

Ненадолго откинувшись назад, я делаю глоток пива и замечаю, как в ее глазах вспыхивает раздражение.

— Ну что, я прошла? — спрашивает она.

Она качает головой; в позе читается усталость, но не от нашей стычки. Я даже десятой части того, что собирался, еще не выдал.

— Да что вообще с тобой такое, Истон? — вырывается у нее. — Ты не можешь быть настолько черствым уже сейчас. Настоящие критики тебя еще даже не взвешивали. Твоя ненависть к медиа — она настоящая? Или это, — она делает жест между нами, — спектакль специально для меня, из-за того, как я ко всему этому подошла?

Я приподнимаю бровь.

— Я понимаю, — продолжает она. — Папарацци наверняка усложнили тебе жизнь, пока ты рос. С родителями-знаменитостями сохранить личное пространство то еще удовольствие. Но ты же сам рисуешь мишень у себя на спине, выпуская дебютный альбом при таком отце. Если ты ненавидишь прессу, интервью и медиа в целом, ты выбрал, черт побери, не ту карьеру.

— Я ее не выбирал, — огрызаюсь я мгновенно.

Она слегка вздрагивает от резкости моего тона, и меня самого на секунду удивляет собственная прямота.

Раздраженный тем, что внушил ей не тот страх, я сдергиваю с головы шапку и провожу пальцами по волосам. Ее фиолетово-синий взгляд на мгновение цепляется за это движение, скользит по моим волосам, затем опускается на грудь, ниже — к пиву в моей руке, и она резко отводит глаза.

— Всё, что я тебе говорю, — не для печати, пока я сам не разрешу. Понятно?

Она медленно кивает, но тут же, наплевав на это, выстреливает вопросом:

— То есть ты хочешь сказать, что это у тебя в крови?

— Я ни хрена не хочу сказать. Это факт. Я вырос в водовороте нот, настроенных мелодией, вылепленных текстами. Одержимость моих родителей музыкой и их любовь к ней — это семя, из которого я вырос. Не было ни одного дня в моей жизни, чтобы я не был вплетен в какую-нибудь мелодию, чужую или свою. Музыка для меня так же необходима, как воздух.

Она и близко не может понять, насколько глубоко это во мне. Но ритм не теряет.

— Ладно. — Она чуть склоняет голову. — Легко далось?

Я мешкаю, на этот вопрос нет простого ответа. С тех пор как вообще был способен что-то делать, я работал над тем, чтобы стать частью этого мира. Просто до конца не понимаю, что во мне от природы, а что заслужил сам, и достаточно ли этого вообще.

— Я играю столько, сколько себя помню, — наконец говорю я. — Так что не уверен. Это, скорее, вопрос к моим родителям.

Я рассматриваю ее пальцы, сомкнутые вокруг стакана. Длинные, тонкие. Взгляд скользит выше — к лицу: светлая кожа с розоватым оттенком, по переносице рассыпано несколько едва заметных веснушек. Вблизи волосы кажутся скорее белыми, чем рыжими, с легким медным отливом. На мгновение я ловлю себя на мысли, как бы она выглядела без всех этих слоев одежды, в которые закуталась.

Очевидно, на сборы у нее ушло всего несколько минут. Тонкий слой макияжа не скрывает бледно-голубые круги под глазами. Либо она не старалась, либо просто слишком устала, чтобы ей было не всё равно. И я сам не понимаю, какого хрена меня это вообще волнует, когда она тут же задает следующий вопрос.

— Так ты бы назвал себя вундеркиндом или всего лишь продуктом своей среды?

Я не успеваю скрыть вспышку удивления в глазах, но тут же гашу ее.

— Это не мне решать.

— Можно послушать?

Я твердо качаю головой.

— Тогда всё усложняется.

— Значит, давай на этом и закончим. Уверен, обратный рейс в Остин сегодня еще найдется.

— Господи, — она делает основательный глоток пива. — Я не затем здесь, чтобы тормозить твой рост.

— Тогда какого хрена ты вообще здесь? — резко бросаю я. — И зачем ты вытащила историю с тем, что наши родители встречались?

Опустив взгляд, она ставит стакан на стол. В этом жесте слишком явственно читается вина, и я отчетливо понимаю: я упускаю что-то важное.

— Мне не стоило этого говорить, — тихо произносит она. — Ты можешь просто забыть, что я это упомянула?

Я молчу.

Мой вопрос всё еще висит между нами, требуя ответа.

Она водит пальцем по краю стакана.

— Я не рассчитываю, что мы на этом можем сблизиться, если ты именно это имеешь в виду.

— Ты любишь быть той, кто задает вопросы, — говорю я без лишних церемоний.

— Люблю. Я сама это выбрала.

— Выбор очевидный. Ты — медиа-принцесса.

Ее глаза сужаются.

— А ты — рок-королевская особа. Нам обоим есть с каким наследием тягаться.