Но я не могу. Не после того, как прожила первый год папиных старых отношений, строчка за строчкой, пока мамин зов к ужину не оторвал меня от стола. Всю дорогу до дома моего детства я ехала молча, оглушенная этим осознанием. Всё было ясно, как божий день. Мой отец мог быть безумно влюблен в Стеллу Эмерсон, и Стелла отвечала ему тем же. Всё черным по белому.

И всё же я уже зашла слишком далеко.

На этом всё должно закончиться.

Когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу. Но не сейчас. Сейчас мне нужно это отпустить. Если я откажусь от своего наполовину безумного плана прямо сейчас, возможно, карма всё-таки будет ко мне благосклонна, хотя бы за то, что я предупредила Истона: его секрет вот-вот всплывет. По крайней мере, теперь у него будет время подготовиться к медийному дерьмошторму, который неминуемо его накроет. Я просто напишу ему сообщение и отменю всё, заверив, что сдержу слово и не впутаю Рида, этого должно хватить, чтобы купить его молчание.

И как раз в тот момент, когда я тянусь к телефону, чтобы написать ему и вернуть билет, экран загорается входящим сообщением… от Истона.

ИК: 415 Cedar Street @ 3

Вина обрушивается на меня, пока родители начинают убирать со стола, задерживая взгляды друг на друге чуть дольше обычного и без сомнений, под впечатлением воспоминаний, которые я из них вытащила своими вопросами. С тарелками в руках папа останавливается за маминой спиной, когда она открывает раздвижную дверь. Он наклоняется и целует ее в плечо, и выражение его глаз в тот момент, когда он отстраняется, явно не предназначено для моих глаз. С неприятным чувством в груди я отвожу взгляд к техасскому солнцу, которое как раз ныряет за горизонт, окрашивая небо в темно-красный цвет.

Какого хрена ты творишь, Натали?

Стоит этому вопросу зацепиться в голове, как телефон снова загорается и высвечивается уведомление о рейсе, который отправляется в Вашингтон через несколько часов. И я больше не уверена, что сяду на этот самолет.

Глава 4

Bette Davis Eyes

Kim Carnes

Истон

Устроившись в последней кабинке у стены — той самой, что тянется вдоль бара, я мечу взглядом между окнами: от своего пикапа, припаркованного в нескольких местах справа от входа, к людям, снующим по пешеходному переходу. Неподалеку, у входной двери, толпится небольшая компания за парой столиков, ловя редкое тепло послеполуденного солнца.

Перевернув картонную подставку под стакан на столе, я сползаю глубже в продавленное сиденье, злясь на себя за то, что пришел раньше. Надо было заставить ее подождать. Пусть бы понервничала, гадая, появлюсь я вообще или нет. Одно я знаю точно: ни единого, мать его, цитируемого слова она от меня не получит, пока я не пойму, что она из себя представляет.

Я достаточно наслышан о том, что мама называет своей «прошлой жизнью» в Техасе, чтобы допускать: в ее словах о том, что наши родители когда-то встречались, может быть доля правды. Но зачем она вообще это вытащила — загадка. Тем более после того, как ясно дала понять: родителей она хочет оставить за скобками. Если уж на то пошло, эта информация была совершенно лишней и звучала как откровенная бестактность и полное отсутствие вкуса.

Прояви она хоть каплю этого самого такта, я, возможно, не сидел бы сейчас здесь, готовый разорвать ее на части. При всем уважении к профессии моей матери, между жадными до сенсаций масс-медиа и настоящей журналистикой — пропасть. Как и между корректной просьбой и наглым вторжением в чужую личную жизнь. А она пересекла не одну, а с десяток границ уже в первую минуту.

Да, ее отец может владеть Speak, а мать унаследовать медиа-империю, но, судя по всему, взросление среди матерых профессионалов не дало ей ровным счетом нихрена. Готов поспорить, что она только что выпустилась и отчаянно рвется сделать себе имя, добыв заголовки, достойные родительского наследия. Если так — она выбрала самый хреновый способ. Особенно если я — ее первая остановка на пути к великой карьере журналиста.

Злость накатывает снова, пока я прокручиваю в голове список тех, кто мог меня слить. Короткий список. Даже в нем я не вижу ни одного, кому было бы выгодно трепаться о моем альбоме. Но именно ее слова о том, что отец якобы выступает продюсером, выбили меня из колеи по-настоящему.

Едкое раздражение разливается внутри, когда из цифрового джукбокса в углу бара, напротив меня, врубается музыка, вплетаясь в фоновый шум обрывков разговоров и звяканье бокалов.

Каким бы упрямым ни был отец в желании, чтобы я довел дело до конца, он никогда не стал бы жертвовать моей потребностью делать всё по-своему или нашими отношениями ради этого. Оба моих родителя всю мою жизнь пытались защитить меня от жадных до информации масс. А если уж точнее — от хищников, жаждущих крови, вроде Натали Херст. Я уверен, отец не стал бы столько лет прикрывать меня, чтобы потом собственноручно швырнуть в пасть львам. Даже несмотря на наши разногласия по поводу того, как именно я решил действовать.