Полностью поддавшись его близости, чувствуя, как его губы всего в нескольких сантиметрах, я ощущаю, как учащается пульс. Он убирает влажные пряди волос с моей шеи и тихо выдыхает. Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть хоть каплю самообладания и упрямо не смотреть на него.

— Началось, — хрипло произношу я, кивая в сторону улицы, чувствуя себя капитаном Очевидность.

Истон продолжает медленно вести большим пальцем по моей спине, пока ковбои эффектно раскручивают лассо над головами и начинают выводить массивных быков на дорогу. Всё действо длится всего пару минут. Я хмурюсь и оборачиваюсь к Истону. Его лицо отражает то же недоумение. А уже в следующую секунду мы оба разражаемся смехом.

— Это было, блядь, так разочаровывающе, — фыркаю я, когда мы возвращаемся к столику. — Хорошо хоть деньги за это не платили.

Истон пожимает плечами.

— Думаю, смысл был не столько в самом зрелище, сколько в опыте. Увидеть что-то настолько из старого мира посреди нового.

— Я понимаю, но, — я оглядываюсь и вытираю лоб, — возможно, оно не стоило двух часов, проведенных в техасском аду, в ожидании этого момента. — Я поднимаю волосы и обмахиваю шею рукой, пытаясь хоть немного остыть.

— Но тебе ведь было весело?

Наши взгляды встречаются и задерживаются.

— Мне с тобой всегда весело.

— Хорошо, — тихо говорит он и тянется ко мне. Одним уверенным движением усаживает меня к себе на колени, и я оказываюсь сверху, оседлав его.

От неожиданности и этой слишком откровенной близости на людях я резко оглядываюсь по сторонам, но он мягко останавливает меня, обхватив ладонью мое лицо.

— Я могу делать с тобой всё что угодно, черт возьми, пока ты смотришь на меня вот так.

Его взгляд приковывает меня к месту, лишает движения. Его голос и слова проходят сквозь меня, отзываясь внутри.

— Истон… — выдыхаю я, потому что всё вокруг неизбежно тускнеет рядом с ним.

— Я позвонил тебе во второй раз, потому что вспомнил, каково это. Потому что хотел почувствовать это снова. Вот и всё.

— Это совсем не просто, — задыхаюсь я, пытаясь подняться, но он мягко удерживает меня, положив ладони мне на бедра.

— Значит, пришло время ссориться, — резко говорит он.

— Нам не обязательно ссориться, мы же договорились…

— Нет. Это ты решила. А я позволил. Потому что ты могла прямо вчера мне отказать, но не сделала этого. Ты не отказала, прекрасно понимая, что я захочу… и попытаюсь… поцеловать тебя, прикоснуться к тебе… трахнуть тебя.

Он крепко берет меня за подбородок, приподнимает лицо и ведет пальцем вдоль моей шеи.

— У меня нет потребности звонить друзьям и делиться с ними своими взлетами и падениями. Я не скучаю по ним так, чтобы это жгло изнутри и не давало спать по ночам. И я, блядь, не сажусь за руль и не еду часами в надежде, что они согласятся провести со мной пару дней. И уж точно не дрочу на мысли о том, как они кончают на моем члене.

Его голос становится ниже, жестче.

— Я не чувствую подобного к своим друзьям, Натали. Ни к близким, ни к каким бы то ни было еще. Так что попробуй назвать меня своим, блядь, «близким другом» еще раз, — предупреждает он. — Только попробуй, черт возьми.

— Это всё, чем мы можем быть. Понимаешь? — шепчу я, и голос предательски дрожит.

— Ну если всё, что ты предлагаешь, — это дружба, то ты, мягко говоря, хреновый друг для начала. Потому что те, кого я называю друзьями, хотя бы отвечают на звонки.

— Я уже объясняла, еще до того, как уехала из Сиэтла. Ты даже не читал те письма…

— Ты про письма почти тридцатилетней давности? Которые, возможно, вообще не имеют никакого отношения к нам здесь и сейчас?

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Они до сих пор не дают мне покоя. Каждый день. Может, если бы ты их прочитал…

— Это прошлое, Натали.

— Прошлое наших родителей, которые чуть не поженились, Истон, — резко отвечаю я. — Если бы ты просто прочитал…

— Я смотрю на тебя и, если честно, мне плевать. Мне было физически больно, когда ты захлопнула передо мной дверь.

— Мне тоже было больно. Но, пожалуйста, пойми, я всё равно не могу быть с тобой.

— Можешь. Ты просто не хочешь. И это разные вещи. Я бы оставил эту тему, но я знаю, что ты ко мне чувствуешь. Ты не хочешь, чтобы всё сводилось к дружбе, ровно так же, как и я.

— Не смей говорить за меня, — огрызаюсь я.

Его ноздри раздуваются, когда он поднимает нас обоих, а затем аккуратно ставит меня на ноги. В его взгляде хаос, даже при всей осторожности движения.

— Мне не нужно ни хрена ничего предполагать. Ты уже всё сказала. А даже если бы не сказала, я всё равно бы знал.

— О чем ты? — выдыхаю я.

Он отступает на шаг, вытаскивает кошелек и бросает на стол несколько купюр. С опущенным взглядом застывает на месте, будто разглядывает узор плитки под ногами. Проходит долгая секунда, прежде чем он медленно поднимает глаза.

И в них пустота.