Дорогие читатели, продолжаю знакомить с нашими добрыми, умными и находчивыми героинями:

Итак: умница-попаданка №4

“Мачеха для четверых и ни одной инструкции”

Александры Каплуновой

Читать здесь:

Глава 9. По разные стороны лжи

Оливия

В своей маленькой келье я сижу на краю кровати.

Дрожь понемногу отступает, сменяясь благодарностью. Часовня стала для меня не просто крышей над головой, но превратилась в убежище, а сама Мейра — в сообщницу.

Не знаю, почему и зачем меня искали те солдаты, но надеюсь, никогда не найдут.

От нервов снова чешутся запястья, и только сейчас в тусклом свете огарка свечи, я вижу, как на коже проступает бледная вязь незнакомых символов и неразборчивое изображение, отдалённо напоминающее ящерицу.

Это ещё что за новость?

И как это я прошляпила момент, когда кто-то что-то сделал с моими руками?

Да и зачем?

А что, если это какой-то признак принадлежности к дому мадам Шон?

Эдакое клеймо её собственности. Может быть такое? Может.

Думать об этом мне неприятно, и я решаю, что странную татуировку лучше скрыть. Сплетаю в косички тонкие полоски ткани и оборачиваю в несколько раз браслетами вокруг запястий.

Вопросов в моей голове слишком много. И я обещаю себе разобраться… но не сейчас.

Сейчас я хочу просто дышать. В такт древнему дыханию каменной часовни.

Из-за стены доносится голос Мейры. Тихий, хрипловатый. Она пропевает вечерние молитвы. Мелодия легка и красива. И хоть я не понимаю слов, но звук её голоса дарит моему сердцу покой и веру в то, что завтрашний день будет лучше.

Прикрываю глаза.

В памяти всплывает образ милой и доброй Дилэйн, и я загадываю, чтобы у меня всё получилось.

***

Следующие дни, я помогаю Мейре, а она берётся меня обучать. Я впитываю всё, как губка, то ли от стресса, то ли от огромного желания во всём разобраться и выгрызть для себя в этом мире уютное место под солнцем.

Когда Мейра понимает, что я умею писать, пусть и на непонятном для неё языке, она приносит мне серый грифель и клочки полуистлевшей бумаги.

Теперь я могу делать заметки, и дело идёт веселее.

Всего недели мне хватает, чтобы начать понимать простые фразы, выучить названия окружающих предметов, названия действий, цвета и даже числа. Всё, на что можно ткнуть пальцем или легко изобразить пантомимой.

Все эти дни я часто думаю о Дилэйн. И иногда о таинственном брюнете с необычными глазами и руками, от одного воспоминания о которых, у меня до сих пор по телу пробегают мурашки…

Ладно, не иногда. Я думаю о нём часто. Слишком часто. И эти мысли излечивают мои прошлые раны. Боль от предательства Артёма уже не кажется такой яркой. Она выцветает, стирается, оставляя за собой лишь послевкусие пепла.

Трижды за эти дни в часовенке поёт хор. И в крайний день среди этого хора я вижу Дилэйн. Она стоит у самого края, прячась за спинами взрослых, и выглядит задумчиво-печальной. Но стоит хору начать петь, и Дилэйн преображается. Затравленный взгляд вспыхивает, лицо расцветает, а её чудный голос вплетается в стройный хор яркой серебряной нитью.

Я вижу её вдохновение и чувствую ликование детского сердца.

Ну надо же… несколько раз я выбиралась из своего убежища, чтобы проследить за входом во владения мадам Шон, но терпела неудачи. А тут Дилэйн практически нашла меня сама.

Хочется верить, что это добрый знак, и я на верном пути.

Когда песнопения заканчиваются, а люди начинают расходиться, я натягиваю платок на самые брови и нарочито сгорбившись, ковыляю к Дилэйн. Придерживаю её за локоть, успевая перехватить у выхода.

Дилэйн вздрагивает и нервно оборачивается. Подмигиваю ей и, натянув платок ещё ниже, жестом предлагаю девочке следовать за мной.

Оказавшись в узком коридоре, распрямляюсь и улыбаюсь ей во весь рот. Я очень рада её видеть.

— Здравствуй, Дилэйн. Помнить меня? Я Оливия.

— Помню, — она тоже улыбается. — Теперь ты меня понимаешь?

— Маленький понимать. Я хотеть благодарить ты за помощь, — складываю руки в жесте благодарения и немного склоняю голову. — Дилэйн пить чай?

Изображаю, как подношу к губам чашку, и предлагаю ей пройти на кухоньку со мной.

Дилэйн кивает, и мы продолжаем беседу в более уютной обстановке.

— Я рада, что ты vess’tar, Оливия, — она устраивается на низком стульчике.

— Что есть vess’tar? — задумываюсь, пытаясь вспомнить, было ли такое слово среди моих записей.

Дилэйн пытается что-то изобразить, а затем разводит руками.

Значит, что-то сложное. Скорее всего, абстрактное понятие. Я уже хочу махнуть рукой, но тут у девочки радостно вспыхивают глаза — она хватается за горло, издаёт жуткий хрип, а затем будто обмякает на стуле с закрытыми глазами и высунутым набок языком.

Трудно не понять, что она изобразила смерть. Но я всё равно ничего не понимаю.

— Vess’tar? — указываю на неё пальцем.