Я как мышь, натягиваю платок на самые брови и шмыгаю в соседний переулок. Из-за угла некоторое время наблюдаю за суетой, что творится у заведения мадам Шон, а когда оборачиваюсь, вижу очаровательную часовню.

Приземистая, седая от времени, она стоит в стороне от городской суеты. Круглое витражное окошко над дверью подмигивает мне, приглашая внутрь.

Дверь открывается с лёгким скрипом, и я вступаю в прохладный полумрак, пропитанный запахом воска и сушёными травами. Свет витража здесь разбивается на лоскуты и разливается по полу ярким ковром… на который теперь падает моя тень.

Сначала мне кажется, что здесь никого нет, но когда глаза привыкают к неяркому свету, я замечаю старушку в сером простеньком платье. Она не молится, а занимается тем, что натирает деревянную статуэтку. Её движения такие же неторопливые и успокаивающие, как и само это место.

Тихо выдыхаю и направляюсь к ней.

Увлечённая своим делом, женщина не замечает меня, и в тот момент, когда я уже собираюсь покашлять, чтобы привлечь к себе внимание, старушка тянется за высокой курильницей и, слегка покачнувшись, охает. Её старческие пальцы не удерживают курильницу, и та, сверкнув в пятне света, летит на каменный пол.

Я не думаю. Рывок, хватка — и тяжёлый, холодный сосуд замирает у меня в руках.

Ай. Кажется, я ударилась коленом.

— Zara’than, shen’na vor’iss! Na’varis ves’tar. Val’tar tael, Lien’essa, — встревоженный старческий голос разлетается по часовне лёгким эхом.

Женщина наклоняется и забирает курильницу из моих рук.

— Zara’shan lien n’varis? Lien fal’essa ven?

— Простите, я не понимаю вас. К сожалению, — развожу руками, надеясь, что она поймёт правильно.

И получаю в ответ сочувственный взгляд.

Уже неплохо.

Чтобы не терять время, жестами предлагаю помощь: уборка, работа, что угодно. Взамен на уголок на ночь.

На всякий случай протягиваю ей шесть оставшихся монет.

Женщина оценивает меня задумчивым взглядом, затем с мягкой улыбкой берёт мою руку с протянутыми монетами и… закрывает мои пальцы в кулак с зажатыми внутри монетами.

Она не хочет брать моих денег, но жестом и улыбкой показывает следовать за ней. В груди вспыхивает огонёк надежды, который превращается в пламя ликования, когда она приводит меня в подобие маленькой кельи — каменной комнатушки с узкой койкой и шерстяным одеялом.

Благодарно киваю:

— Спасибо! Вы не представляете, как выручили меня.

Лучшее из всего, на что я могла надеяться сегодня.

Женщина кивает в ответ и улыбается ещё шире. Эта улыбка говорит мне больше любых слов. Особенно после того, как она провожает меня на кухоньку, где наливает похлёбку и протягивает мне хлеб.

— Спасибо!

— Val’tar lien, — мягко поправляет женщина, и я вспоминаю, что уже слышала это слово.

— Валтар льен, — немного грубо повторяю за ней и вижу одобрение в старческих глазах.

Вечер мы проводим в молчаливой работе. Я чищу подсвечники песком, она перебирает сухие травы. Я подметаю пол, а она тихо напевает.

Когда цветное окно становится чёрным, в дверь стучат.

Стучат настойчиво. Громко. Дерзко нарушая покой и умиротворение внутри каменных стен.

Мейра, а к этому времени я уже знаю её имя, вздрагивает и спешит отпереть тяжёлый засов. Я дёргаюсь помочь ей, но она останавливает меня жестом.

Остаюсь стоять с тряпкой в руках всего в нескольких шагах от порога и потому хорошо вижу, когда в приоткрытую дверь входят двое.

Мужчины в мундирах, такие же, как те, что суетились на площади и у заведения мадам Шон.

Они заговаривают с Мейрой резко, отрывисто. Что-то требуют, объясняют, тыкают пальцами в воздух.

Мужчины не видят меня, потому что стоят ко мне спиной, но я интуитивно делаю маленький шаг назад в густую тень и вжимаюсь в каменный угол.

Мейра ловит мой напряжённый взгляд и отвечает острым пронзительным прищуром.

В этом прищуре так много, что у меня не остаётся сомнений — речь идёт обо мне.

Почему? За что? Что я сделала?

Мысли мечутся, как пойманные птицы. Я не убивала, а украла лишь мелочь... Но разве этого достаточно, чтобы поднимать на ноги столько людей?

Я чувствую, как леденеют щёки, как по спине бегут мурашки страха, и застываю, ожидая развязки, ожидая, что вот сейчас палец Мейры протянется в мою сторону… и для меня это ничем хорошим не кончится.

Но напряжённое лицо Мейры неожиданно преображается: морщины вокруг глаз складываются в сети добродушия, и Мейра вежливо, даже слегка виновато улыбается солдатам, разводя руками.

Широким, понятным жестом — мол, никого не видела. Ничего не знаю. Одна я тут в часовенке, старая и полуглухая.

Она что-то говорит им, кивает с сочувственной печалью и, не давая опомниться, начинает мягко, но неумолимо вытеснять за порог, удерживая внимание мужчин на себе так, чтобы им не пришло в голову обернуться в мою сторону.

Дверь закрывается. Щёлкает засов.

Внутрь каменных стен возвращая тишина... которую нарушает лишь мой шумный выдох.

___________