Но ярость внутри меня не унималась. Она жаждала крови. Этот дьявол пытался забрать последнее, что мне было дорого. Мне следовало вырвать ему глотку в тот миг, когда его руки коснулись ее.

Ее пальцы скользнули в мои волосы, едва ощутимые сначала — легкие прикосновения, наматывая прядь между ними, пока она всхлипывала.

Мои руки инстинктивно, защищая, сжались вокруг нее. Я склонил голову, чтобы она могла прижаться ближе.

Она опасна. Она разрушит все. Темный голос зашипел в моем черепе.

Нет… Леди Эзра была права. Она спасает тебя. Другой — более человеческий — голос возразил.

Такова была битва каждого проклятого дня. Иные утра я просыпался с редкой ясностью — помня точно, кто я и где место таким, как я. Затем я видел ее лицо, слышал, как она произносит мое имя… и забывал обо всем остальном.

В эти дни я ненавидел себя сильнее всего.

И потому я был таким — жестоким в один миг, мягким в другой. Отстраненным, затем опасно близким. Я ненавидел, что это делало с ней… то, как она смотрела на меня, словно всегда пыталась угадать, какую версию меня получит сегодня.

Я знал лишь одно: когда она касалась меня, я почти верил, что могу быть хоть чего-то стоящим — хоть раз в жизни. Но когда она отводила взгляд — особенно теперь, с этим проклятым ошейником, впившимся в ее горло, — я чувствовал себя никчемным неудачником.

Эмрис снова заговорил в моей голове. Явись в тронный зал, как только она уснет.

Четыре дня без сознания не особо располагают снова с радостью укладываться спать. Поэтому я не удивился, что Айле потребовались часы, чтобы наконец уснуть.

Я оставался рядом, пока Гидеон не сменил меня. Он упомянул, что Леандра привязали к столбу кровати, а покои заперли. Айла была бы в ярости, если б узнала. Хорошо, что не знала — и не узнает.

Между мной и тронным залом оставалось лишь два коридора. Мерик и Деймон липли ко мне, как пиявки, пока я не приказал им нести дозор где-нибудь еще. В любом другом месте. Если не уйдут — убью.

Голос короля проскользнул в мой разум. Двигайся быстрее.

Я толкнул двери тронного зала. Совет стоял собранным рядом с троном, словно это был суд — а я обвиняемый. Так и было? Да, так. Их глаза следили за каждым моим шагом.

Высохшие руки Ривы были скрещены. Взгляд Клиена обещал, что он распотрошит меня при первой возможности. Абель слабо усмехался, а Эзра теребила пальцы.

Король сидел молча на своем черном троне. Я остановился в центре зала.

— Зачем меня вызывали? Она спит. Угрозы нет.

Клиен фыркнул.

— Угрозы и не было бы с самого начала, если бы ты выполнял свою работу.

Я склонил голову в его сторону.

— Что ты сказал?

— Ты пропадал неделями. И ждешь, что тебе снова доверят? Ты безумен.

Я улыбнулся, но глаза остались холодны. — Не знал, что ты так печешься о ее благополучии.

— Она станет нашей королевой, — холодно вклинилась Рива. — Ее безопасность — больше не то, чем тебе дозволено рисковать. Исчезать без разрешения неприемлемо.

— Не тебе решать, что мне дозволено, — прорычал я. — Я не отчитываюсь перед тобой.

— Нет, — сказала она, подняв подбородок к трону, — ты отчитываешься перед ним.

Губы Клиена искривились.

— Может, его стоит заменить.

Моя челюсть сжалась.

— Она была бы мертва через неделю под вашим присмотром.

Клиен сделал шаг, словно собираясь напасть, но рука Ривы остановила его.

Абель хлопнул в ладоши раз, его голос был легким.

— Она жива. Вот что важно, разве нет? Не будем делать это личным. В следующий раз он будет… осмотрительнее.

Голос Эзры был взвешенным.

— Верность Ксавиана всегда была непоколебимой. Его отсутствие могло быть необходимостью, а не пренебрежением. Он вернулся, чтобы служить — это говорит больше, чем слова.

— Довольно, — сказал король.

Он поднялся, спускаясь по ступеням. Он остановился передо мной — достаточно близко, чтобы всадить нож между нами.

— Она — моя будущая королева, — сказал он. — Моя невеста. А ты чуть не позволил ей умереть.

Его кулак сжался — и затем ударил. Костлявые костяшки треснули о мою челюсть. Моя голова дернулась в сторону. Кровь наполнила рот. Я проглотил ее и снова выпрямился.

Он наклонился, голос достаточно тихий, чтобы слышал только я.

— Ты уже наблюдал… но я не чувствую, что этого достаточно.

Затем он отступил.

— Если ты когда-нибудь снова исчезнешь, а она останется беззащитной… тебе не понадобится уходить в отставку. Я убью тебя сам.

Я не вздрогнул, когда он призвал ошейник — тот самый, что сжимал горло Айлы. Он возник в воздухе, черный, испещренный глубокими рунами, что слабо пульсировали его магией. В тот же миг, как он защелкнулся у меня на шее, магия исчезла.

Тени, с которыми я жил годами, испарились, как дым. Мои вены опустели. Кожу словно содрали. Уязвимый. Снова человек. И именно поэтому он это обожал.

— Не собираешься умолять? — спросил он, насмешка изгибала каждое слово. — Даже не поборешься?