— Я уже привёл тебя в порядок, — напоминаю я. Нашёл чистую салфетку в ванной и вытер её, прежде чем вернуться в постель и прижать к себе. — Ты пытаешься сбежать.

— Это мой дом, как я могу сбежать? — но в её голосе слышится напряжение, и она сдаётся. — Ладно, я просто хотела дать тебе пространство.

— И что дало тебе повод думать, что мне нужно пространство? — моя рука плотно обхватывает её талию, прижимая к себе. Мой член дёргается, желание снова нарастает, но дело не в сексе — просто в ней. — Ну ладно, кровать немного тесновата, но зато удобнее обниматься.

Она поворачивается. Не слишком грациозно. Кровать и правда маловата даже для меня одного, не то что для нас обоих. Я держу руку на её бедре, не отпуская, пока она не оказывается лицом ко мне.

— То есть ты хочешь остаться и обниматься?

Я чертовски хотел бы переехать к ней, если бы она разрешила.

— Ты что, думала, я не люблю обнимашки?

Она закатывает глаза.

— Думаю, тебе просто лень двигаться.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — до меня наконец доходит. Господи, сколько же у меня в голове тумана? — Ты меня выгоняешь?

Она хмурится, изучая мой взгляд, затем вздыхает.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— О чём ты, Ти?

— Каждый парень, с которым у меня был секс, давал чётко понять, чтобы я не задерживалась.

— Даже если это твой дом?

— Ко мне никто никогда не приходил. Это я всегда ходила к ним, — говорит она.

Я знаю, что это тянется ещё с того первого раза с Уиллом Холтом, ублюдком, которого я в ближайшее время разнесу в клочья.

Она продолжает:

— Вот почему я не совсем уверена, что сейчас делать.

— Я не ухожу, — провожу пальцем по линии её челюсти. — И ты тоже. Мы будем чертовски долго лежать и обниматься. И делать то, что делают пары.

Она поднимает брови.

— Что именно?

— Разговаривать на подушках, или как там это называется.

— Ты хочешь обниматься и болтать?

— Ну, я не отказался бы от второго раунда, когда мой дружок снова оживёт, но да. Я скучал по тебе на каникулах. Думал о тебе каждый день. Ненавидел то, как мы расстались, и что не мог поговорить с тобой, — я провожу рукой по волосам. — Сколько бы комнат ни было в доме моего отца, он всё равно кажется тесным.

— Хочешь поговорить об этом? — осторожно спрашивает она. — Если нет, ничего страшного.

Я не сразу понимаю, почему она так неуверена, пока до меня не доходит. В прошлый раз, когда она спросила о моей семье, я сказал, что это не её дело. Господи, я и правда мудак.

— Мне сложно говорить о них, — признаюсь я. — И обвинять тебя в скрытых мотивах было подло. Прости.

— Я знаю. Мы оба тогда были на взводе.

Блядь, эта девушка. Она слишком хороша для меня.

— Ты знаешь, кто мой отец? — спрашиваю я.

— Не знала, — признаётся она, — пока мы не поссорились. У меня было время в аэропорту по пути домой, и я погрузилась в поиски.

— То есть ты знаешь, что он главный пастор мегацеркви «Королевство».

— Я посмотрела пару его проповедей. Он кажется… — она ищет нужное слово, — …харизматичным. Знаю, тебе это неприятно, но я вижу сходство. И во внешности, и в манере держаться.

Я кривлюсь.

— Да, я в курсе.

— Прости, — говорит она с лёгкой усмешкой. — Он хорош в своём деле. Я даже не религиозна, но немного поддалась его речи. Понимаю, почему он популярен. Так в чём проблема? Он не одобряет твой образ жизни? — её пальцы скользят по татуировке на моей груди. — Все эти тату, женщины?

— И да, и нет, — вот здесь всё становится сложнее, и трудно объяснить, кто мой отец на самом деле. — В детстве у меня было много энергии. Сидеть на месте было всё равно что просить Дьявола спеть в церковном хоре, и он понимал, что мне нужна отдушина. Мама записала меня на всё подряд: футбол, бейсбол, баскетбол. Но однажды я попал с другом на хоккей и пропал. Потом стало ясно, что у меня получается. Я попал в юниоры, появились скауты. Он всегда знал, что я поеду в колледж, просто думал, что это будет религиозное заведение поближе к дому.

— Но он отпустил тебя.

— С одним условием: даже играя в хоккей на таком высоком уровне, я должен был посещать церковь, хотя бы молодёжные собрания. Я согласился, особенно когда вокруг начали крутиться девушки. В это сложно поверить, но в семнадцать я уже был самоуверенным засранцем. Сделал первую тату, — указываю на молнию с названием команды, — проколол бровь. Создал себе образ плохого парня, который привлекал девушек, и не стеснялся этим пользоваться.

— Без сомнений, — фыркает она. — Ты как мужская версия кошачьей мяты.

— Ну, мой отец видел это иначе. Но да, я был популярен. Я изо всех сил старался бунтовать, показывать отцу, что он не может мной управлять, но в итоге просто попал в его ловушку. Стал мини-версией него, собирал свою паству, и он это заметил.

О, конечно, он блядь заметил.