– Ты соберешь вещички и перейдешь на домашнее обучение. Под замок, – продолжает она сухо. – Я поговорю с Гидеоном и попрошу его рассмотреть вариант, при котором вы поженитесь раньше твоих двадцати пяти. Родишь ему наследников и будешь до конца дней нянчить сопливых детишек в его загородном поместье. Это единственное, на что ты годна. Возблагодарим Легенд, что твоя фертильность в норме. Это единственный твой плюс, Лилит. Помимо симпатичной мордашки.

Мой самый страшный кошмар сбывается наяву.

Перед глазами встаёт лицо Гидеона – его сверкающая жирным блеском, пористая кожа, покрытая мерзкими бородавками, и липкий, раздевающий взгляд, от которого хочется содрать с себя кожу.

– Нет... нет, не делай этого! Слышишь?! Не смей! – шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, надтреснутым. – Пожалуйста, только не это. Мама, я буду послушной, но только не свадьба.

Ужас окутывает меня удушливым коконом. Я лучше умру, чем позволю этому случиться.

Мать смотрит на моё отчаяние с едва заметной, торжествующей усмешкой. Уверена, ей доставляет почти физическое удовольствие видеть, как ломается мой хребет.

– Прекрасно. Маленький бунт закончен? Тогда слушай. Ты будешь делать всё, что я говорю, – лицо Томины искажается гримасой брезгливой ярости. – Годы идут, а ты так и не можешь научиться послушанию. Думаю, тебя уже не исправить нормальными методами. Молись, чтобы Гидеон не отказался от тебя после твоих выходок. После вашей последней встречи, когда ты имела наглость оскорбить его, он настроен крайне скептически, дрянь! Он намекнул, что брак может и не состояться.

На мгновение в моей душе вспыхивает искра ликования. Но я тут же гашу её.

Гидеон не откажется. Он просто блефует, играет на нервах матери, заставляя её злиться еще сильнее. Надеется, что она сломает меня, и я достанусь ему уже готовенькой.

Но этому не бывать.

– Я хочу учиться, слышишь, мама?! – выдаю я в отчаянии. – Я хочу быть среди сверстников, иметь подруг! Что в этом такого?!

– В том-то и дело, что ты выбираешь неправильных друзей! – мать делает стремительный шаг и наклоняется ко мне ближе. – Ведешь себя так, что позоришь нашу фамилию! Сколько раз я тебе говорила, с кем нужно поддерживать контакт, чтобы укрепить положение семьи? А ты вечно... с какими-то убогими! С отбросами!

Дочери её подруг из прошлой академии – высокомерные стервы. Мне от них было тошно. И мать это знатно бесило.

Я заталкиваю свою бесполезную гордость в самый тёмный угол души. Это больно, словно глотать битое стекло.

Но так надо.

Я должна играть по её правилам, если хочу сохранить остатки свободы.

– Прости, – выплёвываю это слово с такой болью, будто вырываю его вместе с куском мяса.

Внутренне я умираю. Это маленькое предательство самой себя оставляет в душе чёрный, выжженный след. Но иначе нельзя.

Не в первый раз, и уверена, что не в последний, я должна прогибаться.

– Увези меня из академии, договорись, что я буду ночевать дома, – продолжаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но я хочу учиться здесь. Я готова приходить и уходить под присмотром, под конвоем, если хочешь... Но я хочу быть среди сверстников. Я не хочу сейчас замуж, понимаешь!

– А тебя и не возьмут замуж, с таким-то поведением, – её губы кривятся от негодования. – Исправишь всё с Гидеоном, и я подумаю, оставить ли тебя в академии.

Мать знает, на что давить. Она знает, что свобода для меня – это единственное ради чего я пойду на всё. К боли я привыкла, меня ею не испугать.

Весь последний год я старательно строила из себя неудобную невесту. Была отстранённой, а то и вовсе хамила Гидеону, критиковала его нелепые подарки, надеясь, что он сам от меня откажется.

– Хорошо... я попробую быть с ним… повежливее, – слова горчат на языке.

– Ты не просто будешь с ним вежлива, Лилит, – взгляд матери становится колючим, предостерегающим. – Ты сходишь с ним на свидание и будешь вести себя идеально. И тогда… так и быть, я позволю тебе остаться. Но ночевать будешь дома, а не в академии. Доверять тебе больше нельзя.

Мать делает резкий жест рукой, снимая купол тишины. Затем она направляет на меня ладонь, и я чувствую, как прохладные потоки её магии окутывают моё тело. Сейчас уже не больно, просто неприятно, словно по мне ползают сотни невидимых насекомых.

Юбка разглаживается, рваные нити на колготах срастаются. Грязь с колен исчезает.

Мать подходит вплотную и почти ласково оправляет мои каштановые пряди. Её пальцы задерживаются в моих волосах, и я едва подавляю желание отшатнуться.

– Твои веснушки... – произносит она с тихим вздохом разочарования. – Они выглядят так, словно ты какая-то плебейка. Сколько раз я говорила, что их надо свести?

– Меня они устраивают, – смотрю в стену над головой матери.

Она касается моей щеки, там, где всё ещё горит кожа от её удара. Я чувствую легкое покалывание, и боль уходит.

– Так-то лучше, – Томина довольно кивает. – Держи спину прямо. Давай, ну-ка, улыбнись мне.

Я растягиваю губы в механической, безжизненной гримасе.