Дверь закрывается с тихим, сухим щелчком, и в ту же секунду маска благопристойности осыпается с лица Томины Эшер, обнажая истинное, хищное нутро.

Сразу же следует хлёсткий удар по моей щеке.

Голова отлетает в сторону, в глазах на мгновение темнеет, а во рту разливается вкус железа. У матери тяжёлая рука. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть, и тяжело дышу, глядя на неё сквозь пелену выступивших слёз ярости.

Кипучая злость пополам с отчаянием душат, превращаясь в тугой ком, застрявший где-то в районе солнечного сплетения.

– Ты в очередной раз повела себя как подзаборная шваль, а не как дочь префекта, – цедит Томина, и её голос вибрирует от сдерживаемого бешенства. Каждое слово, как удар хлыста. – Что ты делала ночью возле общежития? Почему не спала в своей комнате?

Я выпрямляюсь, игнорируя пульсирующую боль в скуле, и смотрю ей прямо в глаза.

– Пошла ты, – выплёвываю я.

Я знаю, что за этим последует. Вне зависимости от моего ответа, она бы причинила мне боль. Такова Томина Эшер.

Так я хотя бы могу немного отыграться словесно.

Мать делает шаг ко мне.

Её тонкие бледные пальцы с безупречным маникюром мёртвой хваткой впиваются в моё предплечье. Ногти вонзаются в кожу, но это лишь прелюдия.

В следующую секунду она вливает магию прямо в мои вены.

– А-а-а! – мой крик разрывает грудную клетку, но он не вылетает за пределы комнаты. Мать предусмотрительно накрыла нас куполом тишины.

Ведь нельзя, чтобы нас слышали другие. Наша семья слишком идеальна для этого.

Глава 2.2

Меня терзает не просто боль.

Кажется, будто тысячи раскалённых игл одновременно вонзаются в нервные окончания. Жидкий огонь течёт венам вместо крови.

Моё тело сводит судорогой, я падаю на колени, пытаясь вырвать руку, но хватка матери силшком крепка. Я корчусь на полу, чувствуя, как отчаяние затапливает разум.

Пытаюсь дотянуться до собственного магического источника, чтобы выставить щит, ударить в ответ, но холодный металл антимагического браслета на моём запястье блокирует все мои попытки.

Томина не отводит от меня взгляда.

Она смотрит на мои мучения с холодным вниманием, словно препарирует лягушку. Наконец, она разжимает пальцы, и я мешком валюсь на ковёр, хватая ртом воздух.

– Ещё раз спрашиваю: что ты делала ночью возле общежития, Лилит? – её голос звучит буднично и отстранённо.

– Гуляла... – хриплю я, пытаясь унять дрожь в руках.

Каждое слово даётся с трудом, горло словно обожжено.

– Какая же ты испорченная, дрянная девчонка, – мать качает головой, и в её глазах мелькает искреннее, чистейшее отвращение. – С самого рождения от тебя одни проблемы. Вечный позор на мою голову. Почему ты просто не можешь быть такой, как твой брат?

Мой старший брат для матери – идеал, который она возвела на пьедестал. В нём она души не чает. Ошибки Натана прощаются, а его даже самые небольшие достижения воспеваются.

А я?

Я всегда недостаточно хороша.

Не дождавшись ответа, мать ведет пальцами, и новая волна магической силы впивается в мои ребра, выкручивая их изнутри.

Это похоже на то, как если бы кто-то медленно ломал сухие ветки внутри грудной клетки.

Я не выдерживаю. Всхлип, больше похожий на хрип раненого зверя, вырывается из горла. Моя гордость крошится, ломается, рушится.

Внутри только боль. Боль. Боль.

– Не хочешь говорить? Пусть будет так, – мать обрывает пытку и отходит к окну.

Я рвано дышу, дрожащими в треморе пальцами вытирая выступившие слёзы.

Томина Эшер чётким, выверенным движением поправляет выбившиеся из своей прически пряди.

– Ты соберешь вещички и перейдешь на домашнее обучение. Под замок, – продолжает она сухо. – Я поговорю с Гидеоном и попрошу его рассмотреть вариант, при котором вы поженитесь раньше твоих двадцати пяти. Родишь ему наследников и будешь до конца дней нянчить сопливых детишек в его загородном поместье. Это единственное, на что ты годна. Возблагодарим Легенд, что твоя фертильность в норме. Это единственный твой плюс, Лилит. Помимо симпатичной мордашки.

Мой самый страшный кошмар сбывается наяву.

Перед глазами встаёт лицо Гидеона – его сверкающая жирным блеском, пористая кожа, покрытая мерзкими бородавками, и липкий, раздевающий взгляд, от которого хочется содрать с себя кожу.

– Нет... нет, не делай этого! Слышишь?! Не смей! – шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, надтреснутым. – Пожалуйста, только не это. Мама, я буду послушной, но только не свадьба.

Ужас окутывает меня удушливым коконом. Я лучше умру, чем позволю этому случиться.

Мать смотрит на моё отчаяние с едва заметной, торжествующей усмешкой. Уверена, ей доставляет почти физическое удовольствие видеть, как ломается мой хребет.