Стоит порадоваться, что меня хотя бы не поймали на территории мужского общежития. Тогда бы точно отправили на унизительную процедуру проверки девственности. Я ведь должна достаться Гидеону – тридцати семилетнему маминому другу и одному из самых богатых дракорианцев Моргрейва – нетронутой. Чистой и невинной. Он ждёт такую жену.

Мать переводит наконец-то взгляд на меня. Я смотрю на неё, поджав губы.

Вижу, как дёргается её глаз. Уверена, её душит лютая злоба, но она никогда не покажет этого в присутствии других. Она умеет сдерживать свои садистские наклонности, если того требуют обстоятельства.

Для матери фамилия Эшер – что-то на грани святости. Выбеленный до слепоты фасад, воздвигнутый на костях моих несбывшихся желаний.

В Моргрейве мы – символ незыблемого порядка и морали.

Безупречность – наше второе я.

Мать маниакально требует от меня совершенства. Любое неповиновение воспринимается ею как личное оскорбление, как святотатство, за которое положена кара.

– Господин декан, миссис Брукс... не оставите ли вы нас с дочерью наедине? – голос матери звучит мягко.

Конечно, они не против дать нам мило поболтать.

Декан и комендантша выходят.

Дверь закрывается с тихим, сухим щелчком, и в ту же секунду маска благопристойности осыпается с лица Томины Эшер, обнажая истинное, хищное нутро.

Сразу же следует хлёсткий удар по моей щеке.

Голова отлетает в сторону, в глазах на мгновение темнеет, а во рту разливается вкус железа. У матери тяжёлая рука. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть, и тяжело дышу, глядя на неё сквозь пелену выступивших слёз ярости.

Кипучая злость пополам с отчаянием душат, превращаясь в тугой ком, застрявший где-то в районе солнечного сплетения.

– Ты в очередной раз повела себя как подзаборная шваль, а не как дочь префекта, – цедит Томина, и её голос вибрирует от сдерживаемого бешенства. Каждое слово, как удар хлыста. – Что ты делала ночью возле общежития? Почему не спала в своей комнате?

Я выпрямляюсь, игнорируя пульсирующую боль в скуле, и смотрю ей прямо в глаза.

– Пошла ты, – выплёвываю я.

Я знаю, что за этим последует. Вне зависимости от моего ответа, она бы причинила мне боль. Такова Томина Эшер.

Так я хотя бы могу немного отыграться словесно.

Мать делает шаг ко мне.

Её тонкие бледные пальцы с безупречным маникюром мёртвой хваткой впиваются в моё предплечье. Ногти вонзаются в кожу, но это лишь прелюдия.

В следующую секунду она вливает магию прямо в мои вены.

– А-а-а! – мой крик разрывает грудную клетку, но он не вылетает за пределы комнаты. Мать предусмотрительно накрыла нас куполом тишины.

Ведь нельзя, чтобы нас слышали другие. Наша семья слишком идеальна для этого.

Глава 2.2

Меня терзает не просто боль.

Кажется, будто тысячи раскалённых игл одновременно вонзаются в нервные окончания. Жидкий огонь течёт венам вместо крови.

Моё тело сводит судорогой, я падаю на колени, пытаясь вырвать руку, но хватка матери силшком крепка. Я корчусь на полу, чувствуя, как отчаяние затапливает разум.

Пытаюсь дотянуться до собственного магического источника, чтобы выставить щит, ударить в ответ, но холодный металл антимагического браслета на моём запястье блокирует все мои попытки.

Томина не отводит от меня взгляда.

Она смотрит на мои мучения с холодным вниманием, словно препарирует лягушку. Наконец, она разжимает пальцы, и я мешком валюсь на ковёр, хватая ртом воздух.

– Ещё раз спрашиваю: что ты делала ночью возле общежития, Лилит? – её голос звучит буднично и отстранённо.

– Гуляла... – хриплю я, пытаясь унять дрожь в руках.

Каждое слово даётся с трудом, горло словно обожжено.

– Какая же ты испорченная, дрянная девчонка, – мать качает головой, и в её глазах мелькает искреннее, чистейшее отвращение. – С самого рождения от тебя одни проблемы. Вечный позор на мою голову. Почему ты просто не можешь быть такой, как твой брат?

Мой старший брат для матери – идеал, который она возвела на пьедестал. В нём она души не чает. Ошибки Натана прощаются, а его даже самые небольшие достижения воспеваются.

А я?

Я всегда недостаточно хороша.

Не дождавшись ответа, мать ведет пальцами, и новая волна магической силы впивается в мои ребра, выкручивая их изнутри.

Это похоже на то, как если бы кто-то медленно ломал сухие ветки внутри грудной клетки.

Я не выдерживаю. Всхлип, больше похожий на хрип раненого зверя, вырывается из горла. Моя гордость крошится, ломается, рушится.

Внутри только боль. Боль. Боль.

– Не хочешь говорить? Пусть будет так, – мать обрывает пытку и отходит к окну.

Я рвано дышу, дрожащими в треморе пальцами вытирая выступившие слёзы.

Томина Эшер чётким, выверенным движением поправляет выбившиеся из своей прически пряди.