— В тот момент вы единогласно сказали «беременна». Три слова. Три слова, которые заставили меня поверить, что она предала меня. Три слова, из-за которых я выжёг то, что связывало нас душами.

Когти прорезали кожу на моих пальцах — не от ярости. От боли. Дракон внутри не рычит — он воет. Потому что чувствует её: слабую, едва теплящуюся нить там, в башне. И каждый раз, когда она дышит — он дрожит. А когда она замолкает на миг дольше — я перестаю дышать сам.

— Хватит прикрываться умными словами! — ударил кулаком по подлокотнику. Камень треснул. — Вы предпочли соврать с уверенностью, чтобы сохранить лицо. Чтобы император не подумал, что вы — неумехи.

Я вспомнил, как она стояла передо мной на коленях, униженная, терзаемая болью, которую я не замечал, и шептала: «Это не ребёнок. Это моя смерть». А я смотрел на её губы — искусанные до крови — и думал: «Как она умеет так красиво лгать?» Теперь я бы отдал правую руку, чтобы снова услышать её голос, даже если он врёт. Потому что ложь — всё ещё её голос. А тишина в её покоях — пустота, которая съедает меня изнутри.

— Значит так. Стража! — приказал я.

Грохот сапог. Маги задрожали. Один старик с безумными глазами прошептал: «Мы не виноваты… Мы были не уверены… Но пришли к коллегиальному решению, что это беременность!»

— Позвольте я вам объясню! — вышел вперед старик, позвякивая золотишком. — Понимаете, магия целительства — это… самая сложная магия. И… среди нас нет полноценных целителей… Да, мы все изучали целительство. Но… эм… не так глубоко, как бы нам хотелось! Все дело в том, что целительство не просто сложная магия. Она еще и опасная. Ты как бы пропускаешь заклинание через свое сердце. Магия целительства рождается именно в сердце… И… она всегда требует высокую цену. Плату. Ты платишь своей болью за то, что исцеляешь чужую боль…

Глава 28. Дракон

Я вспомнил, она смотрела на меня в тот момент, когда я выжигал метку. Глаза — огромные, как у испуганной птицы. И в них не было ненависти. Только вопрос: «Как ты можешь?» Я до сих пор слышу этот немой вопрос в каждом ударе сердца.

— Вы не виноваты в том, что не знали проклятие, — мой голос стал ледяным. — Вы виноваты в том, что не сказали: «Мы не уверены». Три слова. Три слова спасли бы её. А вы продали её жизнь за собственное спокойствие.

Я почувствовал, как дракон рвётся изнутри — не к магам. К ней. Его когти впились в мою плоть, требуя: «Отнеси ей воду. Поправь подушку. Вдохни её запах — хоть с наволочки». Я сжал челюсти, пока эмаль не хрустнула. Пусть лучше кости трещат, чем я покажу им — этим блестящим червям — как сильно я сломан.

— Я выжёг её метку, потому что поверил вам. Это — моя вина. Но вы… вы были инструментом. И инструмент, который подводит императора, становится хламом.

Я кивнул страже. Магов потащили прочь. Кто-то кричал. Кто-то плакал.

Пусть кричат. Пусть плачут. Я слышал её крик — настоящий, животный, когда проклятие вырывалось из неё. И этот крик навсегда врезался в мою душу глубже любого клинка. После него все остальные звуки — шёпот.

— Мне нельзя в камеру! Я болен! — хрипел старик.

Она лежала на каменном полу, корчась от боли, которую вы не увидели. Её зубы крошились от напряжения. Её душа выгорала изнутри. А ты — болен?

— А она чуть не умерла, — отрезал я. — В одиночестве. Потому что я поверил вам.

Когда дверь захлопнулась за последним магом, тишина обрушилась на меня тяжелее камня.

Я опустился в кресло. Закрыл глаза.

И позволил себе увидеть её.

Не ту, что лежит сейчас в башне — худую, измождённую. А её. Ту, что входила в мои сны в Самрае: босиком, в тонкой рубашке, с растрёпанными волосами. Та, что клала ладонь на мою грудь — там, где пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…»

Я вернулся. Но опоздал.

Дракон внутри замер — не от смирения. От голода. Он помнит вкус её кожи. Запах её волос после дождя. Дрожь её бёдер, когда я касался её впервые. И сейчас, когда связь почти разорвана, он голодает. Каждый вдох — боль. Каждый выдох — её имя.

Она проснётся завтра. И первое, что увидит — не меня. Потому что я не смею стоять у её кровати, когда она откроет глаза. Что я скажу? Снова «Прости»? Это слово слишком лёгкое для того, что я сделал. Оно не вернёт доверие, которое я сжёг дотла.

Любовь не умерла. Она обезумела. Стала болью в костях, жаждой в горле, одержимостью в каждом вздохе. Я хочу вернуть. Даже если она никогда не посмотрит на меня с прежней нежностью. Но я хочу шанс… Шанс снова обнимать ее… Шанс утолить голод ее губами, ее телом, ее душой.

Пусть маги учатся месяц. Пусть год. Пусть всю жизнь. Но я уже получил свой приговор — и он длится дольше.

А мне придется каждый день просыпаться с мыслью: «Она дышит». И это — единственная милость, которую я ещё могу себе позволить.

— Ваше императорское величество, — послышался голос Дуази. Я с тревогой посмотрел на старика, который ковылял по залу, выстукивая ритм шагов посохом.