Я не помнил, было ли между нами что-то. Потому что каждую секунду я думал о ней. О Корианне. О её пальцах, цеплявшихся за мою руку в тронном зале: «Поверь мне… Я умираю…»

А я выжёг ей метку.

Боги…

Я вышел в коридор. Каждый шаг эхом отдавался в черепе: убийца, убийца, убийца. В оружейной я сорвал доспехи со стеллажа — не выбирая, а хватая, как тонущий хватает канат. Когда застегнул последний ремень, в зеркале отразилась тень. Не император. Не муж. Тень в чужой броне. Стражник. Никто. Тот, кем я стал, когда предпочёл закон любви. Тот, кто поступил так, как должен поступить император. Но не так, как должен поступить человек.

— Идём, — произнёс я хрипло, и голос предал меня — дрогнул, как у мальчишки, впервые увидевшего смерть.

«Если ты пойдёшь к ней — ты сломаешь себя окончательно, — прошептал строгий голос отца. — Никому не нужен сломанный император!»

«А если не пойду — я никогда не узнаю, убил ли я невинную женщину», — ответил дракон.

Дверь в башню была приоткрыта. Её крик прорезал воздух — и меня, словно удар меча между рёбер. Я ворвался внутрь.

Она корчилась на кровати. Подушка промокла от слёз.

Волосы прилипли ко лбу — мокрые, спутанные, как мои мысли. Лицо — белее мрамора тронного зала.

А живот… тот самый живот, из-за которого я сжёг метку истинности, пульсировал чёрными венами под кожей. Не ребёнок. Проклятие. Живая тень, пожирающая её изнутри.

Моё сердце оборвалось и упало куда-то вниз — туда, где уже не было дна.

Я подошёл.

Опустился на колени у изголовья — не как император, а как раб. Дыхание стало тяжелым, а я чувствовал, как по щекам потекли слезы.

Вот почему маска. Вот почему стражник. За шлемом не видно слез.

“Бедная моя девочка… Бедная моя… — беззвучно шептали мои губы. — Что же я наделал?”

Глава 20. Дракон

Моя рука в латной перчатке коснулась её лба. Осторожно. Слишком осторожно, потому что я боялся сделать ей еще больнее…

— Бред… — прошептала она пересохшими и искусанными в кровь губами, не открывая глаз. — …показывает то, чего… хочешь…

Она думает, что я — мираж боли. Дракон внутри зарыдал — беззвучно, с разорванным горлом. Жаркие слезы потекли по моему лицу.

Я убрал руку и сжал кулаки так, что металл перчаток впился в ладони до крови. Пусть гнется металл, пусть мои кости трещат. Пусть плоть рвётся. Лишь бы она жила… Просто жила…

Старик водил руками по её животу. Магия растекалась по коже, и на белой плоти проступили чёрные следы — не ветви дерева. Корни тьмы. Они впивались в неё, питались её болью.

“Если бы ты раньше спохватился? То у нее было больше шансов. Но я поверил магам, а не ей…”.

Эта мысль сжала все внутри, заставив задыхаться от боли. Если бы можно было бы, я бы забрал ее боль себе. Я привык к боли. Я вынесу.

Тело её скрутило судорогой — будто невидимые когти рвали её изнутри на части. Она сжала зубы так, что я услышал хруст эмали сквозь шум крови в ушах. Она грызёт себя от боли. А я не могу даже обнять.

— Ой, страсти-то какие! — воскликнул Дуази, отшвыривая почерневший кристалл. — Ещё! Несите ещё!

Я остался стоять у порога, сжимая кулаки до хруста металла. Каждый сустав кричал от напряжения — но это была ничтожная боль по сравнению с той, что терзала её. Пусть мои кости ломаются. Пусть плоть отслаивается. Лишь бы она чувствовала хоть каплю облегчения.

“Что я могу сделать, чтобы ее спасти?”, - билась в голове пульсом мысль.

— Чертим круг! — скомандовал старик. — Кто-то должен поднять её и отнести на пол! Кровать не выдержит — проклятие разобьёт его в щепки!

Мои руки в латных перчатках обхватили её под колени и за спину. Она была была такой легкой, что я не почувствовал ее веса.

“Как же ты исхудала… Бедная моя…”, - надрывалось сердце.

Когда я поднял её, её голова безвольно склонилась мне на плечо — и губы коснулись холодного металла шлема.

“Она умирает!”

Я зажмурился, давая слезам стечь.

Сердце разорвалось на осколки — острые, как стекло. Я опустил её на чёрный базальт — тот самый камень, что выстилал тронный зал, где я сжёг её метку. Теперь он холодил её спину, а я стоял над ней, сжимая кулаки до крови. Каждая грань чешуи кричала: «Ты сделал это. Ты убил её. Твоими руками. Твоим огнём. Твоей гордостью».

Старик бормотал какие-то древние слова. Его голос изменился — стал низким, будто из глубин земли.

Пол под ногами загудел.

Башня содрогнулась. С потолка посыпались осколки штукатурки. Я бросился вперёд, прикрывая её лицо ладонью в перчатке. А потом прикрыл ее своим телом. Металл звякнул о камень. Пусть бьет меня.

Я заслужил.

Из её рта повалил чёрный дым — густой, вязкий, с запахом гниющей плоти и пепла. Она встала на четвереньки, корчась, словно выкашливая душу. На миг наши глаза встретились сквозь прорезь шлема. Её взгляд — мутный, полумёртвый — уставился на янтарные искры в моих зрачках.