Она лежала на роскошных подушках, под роскошным одеялом. Такая хрупкая, такая маленькая… Я сидел рядом с ней, перебирая ее холодные тонкие пальцы.

— Она выживет? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Не могу ничего обещать, — вздохнул Дуази. — Я бы рад что-то пообещать. Но обычно как пообещаешь, а потом не сбудется…

Я шумно втянул воздух.

— Почему маги не смогли определить проклятье? — спросил я, понимая, что все было бы иначе, если бы магический совет объявил всем, что это — проклятье, а не беременность. Тогда бы я не выжигал метку, не обрекал бы ее на смерть и боль…

— Хороший вопрос! Когда я был ректором, у меня такого произвола не было. А сейчас образование скатилось до… — старый Дуази постучал по столу костяшкой. — Теперь главное — уметь красиво говорить. Сейчас “красиво говорить” ценится куда больше, чем умение исцелять. Тем более, что магический совет специализируется на боевой и декоративной магии. Целительство считается „низким искусством" — его изучают поверхностно, лишь для поддержания имиджа…

Я смотрел на старика с уважением. На его потертую мантию, на его узловатые пальцы, на которых не было перстней, сверкающих магией. И вспоминал тех напыщенных умников из магического совета, которые выглядели так, словно нацепили на себя половину сокровищницы.

“Не переживай, милая… Ты главное — очнись… А я устрою им последний экзамен!”, — шептал я, прижав ее пальцы к своему лицу.

Ее безвольная рука норовила упасть обратно на кровать.

— Это очень хитрое проклятье… Вам повезло, что я его уже видел, — заметил старик, нарушив тишину. — Оно долго и упорно маскируется под беременность. Маги называют его “грызь”. Не совсем благозвучное слово, но отражающее суть. Оно грызет изнутри. Так что если ты зевал на уроках в Академии и не имел обширной практики, то вряд ли ты его распознаешь. Я и сам увидел его слишком поздно. Черные вены на животе — это первый признак. Только появляется он незадолго до смерти…

Старик промолчал, словно хотел сказать что-то еще… Но так и не решался.

И тут она открыла глаза. Тяжело, словно это движение требовало от нее всех усилий.

Увидев меня, ее глаза округлились. На мгновенье я увидел вспышку радости. Но нет, ее взгляд вдруг стал холодным.

Я молчал. Император не просит прощения. И я не знал, кто я сейчас. Просто Гельд или все еще император.

Слова, которые рвались из меня, были тяжелыми. Я мог тысячу раз повторять их про себя, но ни разу вслух.

— Прости меня, — прошептал я.

Она посмотрела на меня и промолчала. Я видел ее обожженную руку.

— За что? — послышался ее слабый голос.

Я наклонился, прислушиваясь к ее словам. Несмотря на слабость, в них звучала горькая насмешка.

— За то, что ты мне не поверил? За то, что принял сторону придворных? За то, что я терпела не просто боль, а еще и насмешки? За то, что стояла на коленях перед троном, слышала глумливые шуточки? За то, что ты заставил меня через боль смотреть на казнь, как на твоих коленях сидела Бонетта? Не много ли поводов для одного скромного “прости”? Ах, я забыла… Это же императорское “прости”. Оно особенное.

Глава 23. Дракон

Она помолчала, а я прижал ее руку к своим губам. Она равнодушно смотрела на то, как я целую ее пальцы.

— Хорошо. Я тебя прощаю, — прошептала она, а я выдохнул, прижимая ее руку к своей груди. — Но я больше не твоя жена.

— В смысле, не моя? — произнес я, глядя в ее глаза.

— Ты унизил меня при всех. Твоя стража поставила меня на колени при всех. Придворные потешались и глумились надо мной. Меня обвинили в том, чего я не делала… Какая из меня теперь императрица? — усмехнулась она.

— Я заставлю их стоять на коленях перед тобой. Каждый из них будет вымаливать у тебя прощение. Каждый! — произнес я. — Я заставлю! Каждого! Хочешь? Прямо сейчас? Они придут и будут стоять на коленях в этой комнате.

— Я все забываю, что ты — император, — прошептала она, вздохнув. — Что в твоей власти поставить на колени всех. Давай скажу прямо. Ты правильно выжег метку. Теперь нас ничего не связывает. И я не хочу продолжать. С меня хватит. Брака больше нет.

Она попыталась отнять руку — слабо, почти незаметно. Но я почувствовал это: пальцы, которые я целовал, напряглись. Не отвращение. Прощание.

— Что я могу для тебя сделать? — прошептал я.

— Что? Просто отпусти мою руку, — прошептала она. — У меня не хватает сил вырвать ее.

— Не отпущу, — прошептал я. — Я больше не отпущу…

— Зря, — прошептала она, глядя в стену. — Тебе бы лучше объявить о том, что я умерла при родах. Ребенок тоже не выжил. А я бы уехала бы куда-нибудь, в какое-нибудь отдаленное поместье, поселилась бы там под чужим именем и строила бы свою жизнь так, как я этого хочу.

— Нет, — упрямо твердил дракон.