Ничего не изменится. Потому что доверие, однажды разбитое, не склеить. Можно жить рядом. Дышать одним воздухом. Даже любить — той больной, израненной любовью, что остаётся после предательства.

Но я больше не хочу такой любви.

Я хочу ту, что не требует доказательств. Ту, что верит — даже когда видит ложь. Ту, ради которой мужчина бросит закон, трон, честь — и выберет только тебя.

Он не выбрал меня тогда.

И я выбираю себя сейчас.

Я видела, как он вышел из комнаты.

— Мадам, — послышался голос старика, который на момент разговора прикинулся мебелью. — Я был невольным свидетелем вашего разговора. Так уж получилось. Не обижайтесь…

— Я хотела сказать вам «спасибо», — вздохнула я, больше не чувствуя, как боль выгрызает внутренности. — Вы спасли мою жизнь… Кто вы?

— А! Я — Берберт Дуази! Новый придворный маг! — улыбнулся старик. — Бывший ректор Академии. А это…

Он хрустнул спиной.

— А это мой ревматизм, — прокашлялся он со смехом, хотя его лицо исказила боль.

— Приятно познакомиться с вами, господин Ревматизм, — выдохнула я, улыбнувшись.

— Ой, знаете, это не самое приятное знакомство! — рассмеялся Берберт. — Когда я впервые с ним познакомился, а это было лет… мэм… эммм… девяносто тому назад, я счёл это не самым приятным знакомством.

Глава 26

Старик смотрел на меня, а глаза его улыбались. В уголках его глаз я видела лучики морщинок.

— Вы как себя чувствуете? — произнес Берберт. — Нет, я понимаю, что плохо. Но насколько?

— Терпимо, — сглотнула я. — Только слабость и… голова кружится…

— О, это еще неплохо, — согласился старый чародей, давая мне какую-то настойку. — Вот, выпейте. Она по вкусу напоминает…

Он несколько раз причмокнул.

— …вареный чулок старенькой бабушки, которая долго не снимала его, — заметил Берберт. А я удивилась таким сравнениям. — Но оно придаст вам сил. Я сам его готовил.

— Вы — целитель? — спросила я, пытаясь поднять руку, чтобы взять флакон и сделать глоток.

— Да, — вздохнул Берберт. — О, знаете, целительство… оно всегда недооценено! Ну конечно, мы не бросаемся огненными шарами, не сможем разукрасить зал огоньками и иллюзиями… Мы просто исцеляем людей.

— А сложно быть целителем? — прошептала я.

«А что, если я попробую себя в магии? Поступлю в магическую Академию…» — странная мысль вдруг заставила меня задуматься. Магия всегда меня привлекала. Но императрице не положено было заниматься магией. Но сейчас я больше не императрица. И могу делать то, что я хочу!

— Ха, чтобы быть целителем нужно иметь не только знания, но и сердце. Именно через сердце пропускается магия. Именно в нем она рождается… Каждое заклинание проходит через сердце. И у настоящих целителей оно иногда попросту… не выдерживает. И талант… — ласково произнес старик.

— А какие экзамены нужно сдавать в Магическую Академию? — прошептала я.

— О! В мое время нужно было сдать сорок два экзамена! — с гордостью произнес Берберт. — Сейчас — два. Но там… поймите, там ничему не учат… Сейчас точно!

— Тогда вы можете научить меня? — спросила я, глядя на Берберта. Тот с удивлением посмотрел на меня. — Я хочу быть хорошим целителем!

Да! В детстве я мечтала стать врачом, но меня отправили учиться на менеджера. Дескать, престижней! Нечего копейки считать! Но в итоге выяснилось, что менеджеров — пруд пруди. И не все они топ! А зарплата — те самые копейки, которыми меня так пугали.

— Я боюсь, что императрице не пристало учиться магии, — заметил Берберт. — У нее несколько иные обязанности… Украшать собой высшее общество, помогать людям и…

Тут голос его почему-то дрогнул.

—…рожать наследников.

Глава 27. Дракон

— Вы называли себя лучшими магами империи, — мой голос был тише шёпота, но каждый слог резал, как лезвие.

Они стояли передо мной, разряженные, сверкающие золотом и самоуверенностью. Молодые и старые. Все переглядывались, предчувствуя бурю.

Но они не понимали: буря уже внутри меня. Она рвёт рёбра изнутри, потому что каждое их слово в тронном зале — это ещё один удар по метке, которую я сам выжёг.

Её запах — лилии и весенний дождь — стоит в горле, как призрак. Я вдыхаю — и вместо него горечь вина и чужие духи Бонетты. Мои пальцы, которые помнят тепло шеи жены, сейчас сжимают холод камня. Это не месть им. Это пытка мне.

А я целовал каждый сустав ее тонких пальцев, зная: это последнее, что мне позволено.

— Но вы не увидели, что моя жена проклята, — произнёс я, бросая под ноги почерневший кристалл. — Вместо этого вы твердили мне про ребёнка. И ваши слова чуть не стоили ей жизни.

Один маг раскрыл рот — готовый сыпать терминами. Он вышел вперед и начал жарко оправдываться: «Конечно, вопрос был спорный, но если применить магически экспрессионный анализ…»

Я поднял руку. Не ту, что в перчатке. Обожжённую. Ту, где плоть корчится волдырями на месте золотой метки.