Может, он каким-то образом все же узнал, что Левушка жив? Господи, я уже ничего не понимаю…

Сжимаю в кулаки трясущиеся руки, но тут же мне приходится поднять глаза. Передо мной вырастает Варя. Строгая, усталая. Замечает меня и останавливается нахмурившись:

– Алена? – в ее голосе удивление. – Ты чего здесь…

Вопрос она так и не задает. Сама все понимает.

Кидается ко мне, садится на ступеньку рядом. Берет мое запястье, меряет пульс:

– Ледяная вся… Господи, да ты белая как мел, – шепчет взволнованно, но тут же переходит на командный тон. – Сиди спокойно, дыши глубже.

Киваю, голова кружится, будто меня раскрутили на карусели. Воздуха не хватает. Пытаюсь вдохнуть глубже, но выходят только рваные вдохи.

Варя прижимает ладонь к моему плечу, не дает завалиться:

– Слышишь меня? Посмотри на меня. Вдох. Выдох. Спокойно.

Испуганно цепляюсь за рукав ее белого халата. На секунду кажется, что я сейчас отключусь. Руки дрожат, будто в ознобе. По спине катится ледяной пот, а слова Вари, как сквозь вату:

– Ну-ну, ничего-ничего. Сейчас отпустит, – продолжает она уже мягче. – После кесарева неделя всего прошла. Крови сколько потеряла. Вот давление и прыгает. Кто мне обещал не нервничать? Тихо-тихо. Все хорошо.

Оцепенение потихоньку отступает. Начинаю приходить в себя. Всхлипываю, качаю головой. И вдруг из меня выливается все, как из худого ведра:

– Я должна рассказать… – голос срывается, будто признаюсь в страшном грехе. Впрочем, так и есть. – Кирилл… он думает, что Левушка умер, – выдыхаю Варе.

Она секунду смотрит на меня как на сумасшедшую. Глаза расширяются:

– Подожди… что?

Рассказываю ей про ошибку медсестры. В ночь, когда сын родился. Про то, как перепутали фамилии – Кирсанова и Керимова.

– Понимаешь, – тараторю, запинаясь, – я… я не сказала ему правду. Не могу! Если он узнает – все. Он нас не отпустит. Привяжет меня к себе сыном. Или заберет его! Я… я его боюсь, Варя!…

Рыдаю так, что сама себя не слышу. Просто не могу больше носить это в себе. И что делать дальше – тоже не знаю.

Варя сидит тихо. Молчит. Это заставляет меня поднять на нее взгляд.

Глаза строгие, взгляд стальной.

– Алена, – говорит она низко и твердо, – ты понимаешь, что это серьезно? Ты скрываешь от отца факт рождения ребенка. Если это всплывет – последствия будут для всех. Для тебя, для той медсестры, для меня. Я ведь теперь тоже в курсе. Это не шутки — подсудное дело!

Сердце уходит в пятки. Я знала – Варя меня не поймет. Никто не поймет. Решат, что я не в себе, чокнулась.

– Не могу я иначе! – рвется из груди сквозь рыдания. – Он чуть не убил моего сына. А меня… убил. Та Алена – умерла. Нет ее больше. Все, что я хочу – чтобы он оставил нас с сыном в покое! Я одна… у меня ничего и никого нет, понимаешь? А у него адвокаты, власть, деньги… Кто я против него? Я не вывезу это…

Она шумно выдыхает, сжимает губы в тонкую линию.

– Послушай. Я понимаю твой страх. Вижу, как ты за сына держишься. Это правильно. Но я врач. Есть закон и профессиональная этика. Я не могу лгать о таких вещах – не имею права.

Ее слова звучат как пощечина. Кусаю губы до боли, слезы катятся по щекам и капают на подол юбки:

– Значит, ты все расскажешь?... – шепчу, и мир перед глазами снова плывет.

Она тяжело вздыхает. Смотрит на свои руки. Потом поднимает взгляд на меня:

– Давай так. Я не собираюсь бежать и рассказывать твоему мужу эту тайну. Сделаем вид, что ничего не изменилось. Пускать его нельзя, информацию давать нельзя. Но это все, что я могу. Если он начнет требовать тело, справку о смерти ребенка – я буду обязана сказать все, как есть.

Отчаяние снова захлестывает. Чувствую себя щепкой, выброшенной на берег. Беспомощной и одинокой.

Но Варю не виню. Она и так для меня много делает.

Она молчит, потом вдруг обнимает за плечи:

– Не правда это — что ты одна. Ты – не одна, – говорит мягче. – Есть Лева, ради которого ты борешься. Есть я и моя мама – которые готовы тебе помочь. А еще…

Она на секунду задумывается. Смотрит в точку перед собой чуть нахмурившись:

– ... есть у меня знакомый адвокат. Очень толковый. Кто знает – может, сможет что-то подсказать...

***

Кирилл

Вылетаю из роддома пулей. В бешенстве. Жаркий воздух бьет в рожу раскаленной сковородкой. За спиной громко бухает дверь.

Мечусь туда-сюда по тротуару. В голове бардак.

Ничего не понимаю! По закону, я имею право! Ребенок – мой. Пусть даже мертвый – я отец. Регистрация смерти, тело, похороны — а меня футболят как пацана!

Самое странное – геолокация. Я же вижу: Аленин телефон все еще здесь, в стенах роддома. Но своими глазами видел, как вчера она выходила с сумкой!

Так выписали или нет? Куда она уехала? Может, позже вернулась?

Сука! Что за гребаный детектив!

Так и знал вчера, что, если упущу – потом хер отыщешь. Еще и просидел до позднего вечера в отделении, пока оформляли объяснительные.