Достаю еще один бумажный платок и вытираю слезы. Кидаю в корзину у стола, где их уже скопилась добрая дюжина.

Поднимаю глаза на женщину – она все это время молчала, ни разу меня не перебила. Только кивала и иногда щурилась, будто пыталась проглядеть насквозь.

Я все ей рассказала. Все как есть.

Галина Михайловна, как ее зовут, поправляет ворот своего бордового жакета. Упирается в меня взглядом, сцепив руки на столе.

Во взгляде ни ужаса, ни осуждения. Но и сочувствия особого нет. Скорее, какой-то такой… человеческий интерес.

– Значит, хочешь скрыть от мужа факт рождения ребенка? – выдыхает она.

Голос у нее низкий, прокуренный, с хрипотцой. Но твердый.

Звучит это все ужасно. И будто не со мной.

Но я неуверенно киваю.

– Поня-я-ятно, — выдыхает она, а потом вдруг резко встает.

Чуть вздрагиваю.

– М-да… Серьезно ты вляпалась, девочка моя, – говорит.

Подходит к буфету со стеклянными дверцами. Вытаскивает оттуда коробку конфет.

– Мой антистресс, – поясняет. – Когда переживаю, на сладкое тянет. Ничего не могу поделать.

Закидывает в рот конфету, с аппетитом жует:

– М-м-м… с коньяком! — глядит на крышку. — Да… коньячку бы сейчас тоже не помешало. Будешь?

Она возвращается на место и протягивает коробку мне.

Отрицательно качаю головой. Нам с Левушкой пока такое нельзя.

Галина Михайловна снова складывает руки перед собой.

– Значит так, – начинает спокойно, но твердо. – Конечно, прочерк в свидетельстве о рождении тебе никто не поставит. Закон есть закон. Но в целом – все сделать можно.

– П-правда? – переспрашиваю, не веря своим ушам.

Она кивает.

– Видишь ли, суд при разводе ориентируется только на то, что заявлено в иске. Если там не указано, что в браке есть ребенок, а ответчик, то есть твой муж, тоже этого не заявляет – суд не будет ничего проверять.

– Подождите… – подаюсь вперед. – Как это? Суд что, не узнает?

Она качает головой:

– Не узнает. Будем считать, что это дыра в системе. Нет у нас пока единой базы. Да и никакой автоматической проверки не существует. Ни сотрудники ЗАГСа, ни в суде это делать никто не обязан. Все – на совести сторон.

Женщина берет еще одну конфету и закидывает себе в рот.

Скручиваю в жгутик очередной платочек. Меня одновременно накрывает волной облегчения, и охватывает волнение.

Появился свет в конце тоннеля. И надо бы радоваться. Только радость эта – с горечью.

– То есть… – бормочу, – это… вроде как мошенничество? А вдруг Кирилл узнает? Что тогда?

Галина Михайловна смотрит на меня как на девочку, которая впервые пробует врать маме. Снисходительно, но без сантиментов.

– Слушай, по закону ты не обязана лично уведомлять отца о рождении ребенка, – берет третью конфету и придирчиво ее разглядывает. – А то, что ты в иске не укажешь, что в браке есть ребенок – это, ну… не преступление. Формально. Система у нас дырявая. А вот если он узнает…

Она кладет конфету на место и сдвигает коробку вбок, освобождая себе пространство:

– А если узнает, может начать качать права. Захочет опеку, в отдельных случаях – забрать ребенка. Особенно, если псих. Особенно, если с характером. И бабками…

Она цокает языком и посылает мне многозначительный взгляд.

Сглатываю. Сердце грохочет. Прокручиваю в голове все, что она сказала. Машинально кромсаю платочек в руках на мелкие кусочки.

Получается, пока Кирилл не знает о ребенке – я в безопасности. Это шанс, и я готова ухватиться за него!

Тем более, что в глубине души я уверена – может быть, сейчас он и переживает, но как только я исчезну с радаров — забудет обо мне. Как тогда, после нашего романа в Сочи. Да если бы не моя беременность – возможно, мы бы вообще никогда больше и не встретились!

– Хорошо, – выпаливаю решительно. – Я готова!

Галина Михайловна вздыхает:

– Ну, хорошо, так хорошо. Значит так: подаешь на развод. Ребенка в иске не указываешь. Если муж его тоже не заявит – ничего проверять не будут. Оформят развод, будто детей нет. Обычно – в течение месяца. Только вот… ты уверена, что муж твой будет ЗА развод? Даже не зная о ребенке?

Резко вскидываю на нее глаза. В груди больно дергает.

– Я… не знаю, – голос тонет, будто теряет силу.

Несколько секунд раздумываю, потом говорю, не поднимая глаз:

– За последние дни я поняла… что вообще не знаю, кто он. За кого я вышла? Почему он на мне женился? Кто была та женщина в его машине? И зачем он теперь… бегает и ищет меня! Почему не оставит в покое?

Горячие слезы скатываются по щекам.

— Я просто… устала, — шепчу, глотая ком в горле. — Не могу больше. Хочу уехать. Просто быть со своим ребенком. Прийти в себя и понять, как жить дальше.

Не знаю, поймет ли меня. Наверное, у нее таких, как я, тут уже сотни сидели и плакали.