В темных волнах Тобола отражалась круглая белая луна и россыпь сверкающих, словно бриллианты в ее колье, звезд. Она подошла к перилам и взялась за них двумя руками, пыталась рассмотреть хоть что-нибудь вокруг себя. Пустынные берега тихо дремали, окутанные темнотой. Ночной прохладный ветер освежал лицо и слегка трепал выбившиеся из прически темные пряди. Бодрящий, свежий запах воды напоминал о путешествии по Волге: с матерью, младшим братом, нянькой и гувернанткой они каждое лето отправлялись к дедушке в деревню под Казанью. Перед глазами вспыхнули ярким калейдоскопом картинки из детства: как краснолицые купцы в фуражках с лакированными козырьками пили на палубе чай за круглыми столиками, ели блины с красной икрой, обсуждая урожай, цены на пшеницу и металлы. Их кораблик останавливался в больших и маленьких городах. На причалах в Ярославле и Костроме толпились крестьяне: мужики в подпоясанных оборванных рубахах, простеньких брюках и лаптях, женщины в хлопковых сарафанах и стеганых коротких жакетах, в цветных платочках на головах. Их дети, одетые в заштопанные рубашки, поднимались на борт, чтобы продать ландыши. Запах цветов был настолько сильным, что весь воздух был пропитан их ароматом. Лето на Волге у нее ассоциировалось именно с этими цветами. Она украдкой коснулась тайного карманчика в складке юбки и убедилась, что букет Николая никуда не исчез.

«Надо будет вложить его в книгу, чтобы сохранить».

За ее спиной послышался пьяный, развязный голос Родионова:

– Приказываю вернуться в каюту!

Она обернулась. Комиссар невысокого роста приближался к ней, по пути откусывая то соленый огурец, то кусок хлеба.

– Или мне вам помочь? – на его лице расплылась липкая улыбка, глаза остекленели от выпивки.

– Нет, я уже ухожу, – тихо ответила она и поспешила к каюте.

Родионов дико рассмеялся за ее спиной.

До утра она не могла уснуть из-за нарастающей тревоги. Софья смотрела в открытую дверь на предрассветное небо. Сначала оно было темно-синим, потом сизым и теперь – розовым. Пароход загудел. Они прибывали в Тюмень.

Графиня Гендрикова проснулась от протяжного воя сирены и приподнялась на локте.

– Мы приехали? – спросила она сонно.

– Да, – кивнула Софья.

***

Пароход зашел в порт Тюмени. Софья сошла на берег сразу за детьми и домочадцами, и ее окружили два солдата. Она шла под конвоем вслед за матросом Нагорным, который нес Цесаревича. Впереди колонны шли три Великих Княжны, каждая так же, как и Софья, в сопровождении двух вооруженных солдат по обе стороны.

До железнодорожной станции их доставили в повозках. Рабочие на их глазах соединили ужасно грязные вагоны второго и третьего класса.

– Дети бывшего Императора и домочадцы сюда, – кричал Родионов. – Остальные в вагон для скота, там для вас поставили деревянные скамейки. – он обратился к учителям Цесаревича. – Можете не благодарить!

Он довольно улыбнулся и подошел к Хохрякову обсудить дальнейший ход дела.

Софья вошла в вагон и села рядом с генералом Татищевым. Всем жутко хотелось есть. Путешественники оглядывались по сторонам в поисках бабушек с корзинками, которые торговали пирожками. Софья вспомнила, как они с мисс Матер впервые приехали в Тюмень, тогда на перроне горожане продавали холодное мясо, хлеб, сыр и пироги. Ей стало так жаль себя, потому что в тот день они, аристократы, набросились на еду, словно голодные побитые собачонки, потому что в Петрограде все давно было по карточкам.

– Софья Карловна, – позвал ее лакей Императрицы Алексей Волков, – я захватил большую бутылку молока из Тобольска, кусок вареной говядины да булку хлеба. Если бы вы мне помогли, то мы могли сделать сэндвичи.

– У меня найдется складной нож, – Татищев начал шарить в карманах.

– А у меня есть пара стаканов, – сказала Великая Княжна Ольга и ушла в конец вагона к сестрам, чтобы открыть чемодан.

Пока Софья помогала Алексею делать бутерброды, генерал сказал в задумчивости:

– М-да, такое обращение не предвещает ничего хорошего от режима, установленного в Екатеринбурге. Я боюсь, что нас отделят от императорских детей.

Софья протянула ему хлеб с мясом и стакан молока.

– Говорите тише, чтобы девочки не услышали, – прошептала она.

– Как бы грустно это ни звучало, но наши дни сочтены, я это чувствую, – шмыгнула носом графиня Гендрикова. – Мне помогает только православная вера, она укрепилась во мне в последние месяцы заключения. Слишком много страданий нам пришлось перенести. Я совершенно отстранилась от материального и будто удаляюсь в высшие сферы, подальше от земных интересов.

Генерал Татищев положил ей руку на плечо.

– Будем верить в лучшее.

Лакей Волков вместе с Софьей отправились с едой в другую часть вагона, где расположились Великие Княжны и Цесаревич. Алексей был все еще слаб.

– Можно мне повидаться с мсье Жильяром? – спросил он у проходящего мимо Родионова.

– Нет! – отрезал тот и направился дальше, поскрипывая сапогами.

– Кажется, ему доставляет удовольствие отказывать нам и проявлять свою власть, – еле слышно шепнула Татьяна Ольге.

Софья положила перед ними хлеб с мясом. Она отметила, что они были спокойны и ни на что не жаловались.

***

Екатеринбург, 1918 г.