Черт. Она проигрывала. Ее спина была к стене, мантия разорвана, сквозь рваную ткань проступали ссадины и глубокие царапины от когтей. Один из бесов, мутировавший в нечто с клешнями скорпиона и головой раба, уже заносил жало над ее склоненной головой. Мысль промелькнула холодной молнией: Как она здесь оказалась? Искала меня? Или просто бежала?

Неважно. Терять ее было бы расточительно. Мне нравилось, как она изгибается подо мной, как срывается ее надменность в придыхании. И будет должна. О, еще как должна.

Я шагнул из тени за поворотом. Не крался. Мои копыта — наследие крови, о которой в академии только шептались, — гулко и тяжело ударили о каменную плитку. Тук-тук-тук. Звучно, мерно, как молоток судьи.

Бой замер. Рык бесов оборвался на полуслове. Ларисе замерла с запрокинутой головой, ее глаза, полные ярости и отчаяния, нашли меня. В них мелькнуло нечто неуловимое — шок, надежда, а потом еще более глубокий ужас.

Я не стал ждать. Легкий взмах мыслью — и телекинез, грубый и властный, обхватил ее, сорвал со стены и рывком притянул ко мне. Она вскрикнула, ударившись спиной о мою грудь, запахло кровью, потом и страхом. Я отшвырнул ее за свою спину, в безопасную тень поворота. «Не двигайся», — прорычал я беззвучным приказом, который проник прямо в ее сознание.

Но было уже поздно. Ее крик, ее внезапное исчезновение, мое появление — все это взбесило стаю. С дюжину искаженных существ, объятых яростью, ринулись на меня. Они не видели во мне угрозы — только плоть, которую нужно разорвать.

Я не стал принимать стойку. Не стал жестикулировать. Я просто… вдохнул. Глубоко, с наслаждением, будто вбирая в себя сам воздух этой академии, ее страхи, ее разлагающуюся магию. Моя грудь расширилась. В легких собралась не просто сила, а гнев. Холодный, древний, наследие тех, кто правил огнем, когда эти маги еще ползали в грязи.

И выдохнул.

Это не был огонь. Это было колдовское сине-фиолетовое пламя. Струя колдовского пламени, вырвалась с ревом, заглушив все звуки. Она не горела — она пожирала. Бесы не успели сгореть. Они испарились, оставив после себя лишь клубы едкого пепла и вонь паленой серы. Пламя ударило в стену, и камень не выдержал — он не треснул, а поплыл, как воск, оставляя после себя стекловидную, дымящуюся борозду. Оно ушло дальше по коридору, выжигая все на своем пути, пока не уперлось в дальний поворот, осветив его на миг адским заревом.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Только треск остывающего камня и мое тяжелое, ровное дыхание.

Я обернулся. Ларисе стояла, прислонившись к стене, вся дрожа. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на меня не с благодарностью, а с чистого, первобытного ужаса. В них читался один-единственный вопрос, кричащий в тишине ее разума: С кем я все это время спала?

Я подошел ближе, и она инстинктивно отшатнулась, спиной нащупывая стену. Я остановился в шаге, позволив ей почувствовать исходящий от меня жар, запах дыма и силы.

—Будешь должна, — сказал я голосом, который звучал как скрежет по стеклу после рева пламени. — Ты же знаешь, как я люблю… получать долги.

Она попыталась собрать остатки своего высокомерия, подбородок задрожал. —И… и все? Просто секс? Это плата?

—Род Дахака будет тебе должен. Всей мощью рода. Именем моего отца.

Мой смех был коротким и сухим, как щелчок по лбу.—А ты кто главе рода?

—Седьмая племянница,— выдавила она, и в этом слове была вся ее шаткая броня.

—Мда, неудобно как-то вышло..то тоже она смутно мне казалась какой-то родной... Я не нуждаюсь в помощи рода Дахака.— в слух рассуждал я.

—Почему?— в ее глазах плескалась уже не гордость, а первобытная тревога.

Вместо ответа я вновь закрыл расстояние между нами. Не для угрозы. Для утверждения. Моя рука, все еще горячая от внутреннего огня, грубо обхватила ее за бедро, а затем резко, властно впилась ей в мягкую плоть ягодицы. Она ахнула, больше от шока, чем от боли. Ее тело напряглось, но не посмело вырваться. Мои пальцы, сильные и неумолимые, нашли узкую полоску ткани мантии, впились в нее, рванули — и проскользнули глубже, прямо в теплую, влажную щель между ее ног.

Она задрожала всем телом, губы ее побелели. Это был не жест страсти. Это был акт маркировки. Напоминание о том, кому она принадлежит все это время, и чья она сучка.

Я притянул ее еще ближе, почувствовав, как ее сердце колотится о мою грудь, как смешивается запах ее страха, крови и возбуждения с гарью от моего дыхания. Наклонился. Мои губы грубо прижались к ее уху, а потом скользнули к щеке, к уголку ее рта — жест, пародирующий поцелуй, полный презрения и обладания.

—Передавай привет папашке... сестренка,— прошептал я прямо в ее влажные от шока губы. Слово «сестренка» прозвучало как яд, сладкий и смертельный.

Затем я отстранился. Мои пальцы выскользнули из ее тела с влажным, непристойным звуком. Я смотрел, как в ее глазах рушится мир, как ужас узнавания и глубочайшего унижения гасит в них последние искры сопротивления.

—И не забывай про свой долг,— добавил я уже спокойно, словно обсуждал погоду.

—Но...