Так и пошли наши недели. Она — стабильно подсыпала в пищу свой бессильный яд, каждый раз с надеждой наблюдая за мной. Я — стабильно разыгрывал приступы нарастающего помешательства, которые неизменно заканчивались в моей постели с ней. Это был наш извращенный танец: она думала, что медленно сводит меня с ума, а я, в тишине своего разума, с холодной точностью отсчитывал дни до конца ее силы. Мы обнимались в постели, ненавидя друг друга на совершенно разных, не соприкасающихся уровнях.

Настроение было паршивым. Некое неявное, но упрямое беспокойство, как заноза в сознании, не давало отдыхать даже в моей потаённой кладовке. Я спас Нот со стола разделки, вытащил её из дерьма, а меня за это предали. Вот такая у женщин благодарность.

Самое обидное было даже не в предательстве. А в том, что для Нот я был пустым местом. Нулевым. Мешком с манной, который надо выжать и выбросить. Ни капли благодарности, ни тени сомнения. Вот и спрашивается, ради чего я с ней вообще вожусь? Хотел хоть капли хорошего отношения, хоть какого-то человеческого… нечеловеческого… контакта. Вот и получил. Они уже там, наверху, делят мою шкурку.

Да и вообще, где она, эта справедливость? В прошлой жизни не было. И здесь, в этом поганом подземелье, её тоже нет. Вот так и буду всю оставшуюся жизнь горбатиться на кого-то, а в итоге получать плевки в мою наглую, трёхглазую, зубастую рожу, которая даже не смеет ничего попросить. Да лучше сдохнуть, чем так жить.

Встав с циновки, я огляделся. Взгляд упал на стеллаж. Там, среди прочего хлама, лежал моток прочной верёвки, сплетённой из какого-то болотного растения. Я машинально подошёл, вытащил её. Пододвинул табуретку, встал на неё и снял с крюка на потолке потухший светильник. Встал обратно на табурет, начал привязывать верёвку к тому же крюку.

Нет в этом мире для меня ничего хорошего. Вон, даже цвета все потемнели. От взгляда на окружавшую меня серую, унылую каменную гамму на душе стало и вовсе горько и пусто. Вот спрашивается, чего они так вдруг посерели? Вчера вроде были обычными, неяркими, но цветными… или не были? Что вообще в моей жизни было хорошего? Родня продала. Держат в катакомбах, в ошейнике. Помоями кормят, как свинью какую-то. Ну, рабынь грязных пару раз за титьку подержал… и всё. Нет в жизни счастья. Хотя… Ларис'э не девка, да и не грязная она была.

Воспоминания о сексе с Лариссэ, о её горячей коже и покорных руках, тёплой волной окатили меня. Вспомнилась моя терраса, тёплая ванна… как хорошо там сейчас могло бы быть… Вот только жить так я не хочу.

Почему не хочу? Потому что нет в этой жизни ничего хорошего. Почему нет? Потому что её нет.

Я стоял на табуретке, тупо глядя на петлю, и пытался понять, что мне делать дальше. Понятно же: либо вешаться, либо нет. Вся моя жизнь — сплошная серость. Даже цвета вокруг серые. И нечего за неё цепляться. Ничего она ни для кого не стоит. Интересно, почему цвета всё-таки серые? Это что, депрессия?

Мой взгляд, блуждающий по комнате, упал на осколок зеркала, прислонённый к стене. И я увидел странное. Ошейник на моей шее… он прямо-таки светился. Тусклым, но явным сиреневым светом, переполненный чужой, агрессивной манной. А в зеркале… я висел на верёвке. Табуретки подо мной уже не было.

Вот я дурак.

Мысль пронзила туман отчаяния, как удар молнии. Это не мои мысли. Не моя тоска.

Я активировал все свои аурные щиты со всей силы, что у меня была. Энергия хлынула из меня, и мир на миг исказился, будто слой грязи соскоблили с глаз. Наваждение спало. Я действительно висел, верёвка впивалась в шею. Но я был жив, ха дилетанты , надо что-то посерьёзнее чтобы убить такую тварь как я!

Суки. Так вот зачем Нот манну собирает! Пока я работаю, они через ошейник ментально давят!

Ну и как спуститься? И тут я вспомнил — у меня же есть хвост! Толстый, мускулистый, с острым костяным набалдашником на конце. Хм , но он работает на проникновение... О , идея! У меня же есть инвокация разрушения. Я активировал ее на кончике хваста и свой волей держал прямо над своим костяным шилом. Я судорожно дёрнул хвостом вверх. Один резкий, точный взмах — и верёвка над головой перерезана. Я рухнул на каменный пол, хватая ртом воздух и сдирая с шеи остатки верёвки. Вот и придумал как использовать дар Иштар, смотря на горящий огонек на кончике хвоста.

Поднялся, шатаясь, и начал судорожно оглядываться, пытаясь отыскать неведомого врага в пустой комнате. В голову снова, уже знакомым, но оттого не менее страшным натиском, полезла мысль: «Мне незачем жить. Мне будет лучше умереть. Я должен умереть». Но теперь я понимал — эта мысль мне чужда. Это враг.