В центре круглой площадки под открытым небом расположена чаша из молочно-белого мрамора. В ней пляшет Свет. Клубится в ней. Плотный, тягучий, похожий на жидкое солнце. Он движется, образуя медленные, гипнотические водовороты. Ужасающе красиво. От этого зрелища сжимается желудок, а в горле встаёт ком.

У края чаши, на коленях стоит сестра Лина. Молодая, с ещё не угасшим румянцем на щеках и обритой наголо головой.

Несколько раз мы сидели рядом в столовой и стояли плечом к плечу на службах. У неё были длинные волосы цвета залитой солнцем пшеницы.

Я прижимаюсь ладонью к колонне, стараясь слиться с холодным шероховатым камнем.

Лина протягивает руки над сияющим свечением чаши. Замолкает вибрирующий гул. Звучит неестественная тишина.

И тогда я вижу это. Из раскрытых ладоней девушки начинает сочиться свет. Тёплый, золотистый, живой. Он струится тонкими, переливающимися потоками, похожими на дыхание, на пар в морозный день. Это её магия.

Живые струйки тянутся к массе холодного сияния в чаше. Соприкасаются. И впитываются. Источник принимает дар без всплеска, без благодарности. Он просто поглощает. Медленно, неумолимо. Я вижу, как золотистый свет Лины растворяется в безликой молочной белизне, как капля мёда в воде. Исчезает.

Сама не замечаю, в какой момент по моим щекам начинают струиться слёзы. Их так много, что воротник рясы вымокает насквозь.

Процесс длится недолго. Может, минуту. Может, вечность. Когда последняя искорка покидает кончики её пальцев, Лина безвольно опускает руки. Она сидит, сгорбившись, словно её вывернули.

Со всех сторон её обступают монахини. Помогают подняться. Я вижу её лицо, и сразу замечаю изменение.

Пугающе стремительное, как увядание цветка под палящим солнцем.

Нежный румянец сошёл, будто его смыли. Щёки и лоб стали восковыми. Глаза кажутся тусклыми, будто две костяные пуговицы.

В ней нет больше живого сияния. Она потускнела. Выдохлась. Превратилась в аккуратный, чистый, безликий сосуд. Пустой.

Отвращение подкатывает к горлу кислым привкусом. Мои пальцы впиваются в камень колонны так, что ногти гнутся. Это насилие. Тихое, ритуальное, облачённое в одежды благочестия выкачивание души, самой сути, превращение человека в его оболочку. Пустышку.

Блэкморт обещал, что меня не тронут.

Настоятельница расположена ко мне.

Тогда почему каждую ночь мне снится один и тот же сон, в котором на месте сестры Лины – я?

3.1

Люциан.

В просторном зале темно. Через высокие стрельчатые окна струится серый сумеречный свет, липнет кривыми пятнами на массивный прямоугольный стол из тёмного дерева. Я сижу на троне во главе вытянутого прямоугольного стола, по обе стороны которого расположились советники, четверо с одной стороны и трое с другой. Место Верховного карателя пустует. Ксандар с отрядом сейчас на месте, разгребает последствия разлома, и мы все ждём от него новостей, чтобы оценить масштабы слушившегося дерьма.

Стол завален картами, свитками, отчётами и посланиями с донесениями, заставлен чашками с недопитым кофе и переполненными пепельницами.

Пахнет табачным дымом, полированным деревом, чернилами и скрытой нервозностью. Мои пальцы медленно барабанят по резным подлокотникам.

Срочное заседание Тайного Совета длится уже почти сутки. После деликатного стука и дозволения войти открывается дверь. Запыхавшийся гонец в забрызганном грязью дорожном плаще сгибается пополам и протягивает свиток. Нетерпеливо его разворачиваю и вчитываюсь. Ровный каллиграфический почерк Айронхолда плывёт из-за подступившей ярости, в глазах темнеет.

Сминаю хрустящий листок и стискиваю челюсти.

– Всё ещё хуже, чем я думал, – цежу сквозь зубы. – Дюжина серпентов, десятка два гарпий и как минимум шесть потрошителей душ! Эти твари попировали целой деревней и гарнизоном блокпоста!

Кулак впечатывается в столешницу быстрее, чем я успеваю это обдумать. Руку прошивает боль, которую я игнорирую. Мысль о десятках загубленных жизней стягивается на шее душной петлёй.

Деревня. Семьи, женщины, дети. Простые солдаты. Их судьбы оказались стёрты. Начисто. Подданные, за которых в ответе – я.

Обязан был уберечь, и не смог. Потому что мы ни хрена не знаем про разломы: почему они открываются, где это случится в следующий раз, и как этому помешать.

Кровь этих людей на моих руках.

– Дерьмо, – выдыхаю и стискиваю переносицу. – Драквуд?

Тёмно-синий, с иголочки, камзол, белоснежный шёлковый платок, аристократичные черты лица без тени усталости. Николас умудряется выглядеть безупречно хоть в Императорском дворце, хоть в дыре на краю Империи, где мы с ним провели в ссылке не один год. Уникальная способность.

Сейчас ректор Императорской академии незаметно смотрит на часы и принимается вращать в пальцах чёрную перьевую ручку. Сужаю глаза – нервничает, хотя и не показывает этого. Торопится уже свалить домой. Понимаю его, дома с юной женой и детьми куда веселей, чем на скучном совете…

Игнорирую неуловимый укол в груди. Сосредотачиваюсь на том, что Николас докладывает: