Во время таких задержек Кузьмич посылал своих партизан на разведку. И уже в сумерках один из парней принёс хорошую весть – поблизости расположена небольшая деревня.

Мы воспрянули духом. Все замёрзли, устали, дико хотелось есть. И ночлег в деревенской избе виделся много предпочтительней ночёвки в лесу.

К деревне мы подъехали почти в темноте. Если бы молодой партизан не указывал путь, проехали б мимо. Свет не горел ни в одном доме. Из труб не шёл дым. Не лаяли собаки. Ни голоса, ни звука.

Деревня казалась вымершей.

От нехорошего предчувствия у меня зашевелились волоски на коже. Кузьмич велел остановиться и долго думал или слушал. Затем взял с собой двух человек и пошёл проверить, а нам велел сидеть тихо.

Темнота поглотила их мгновенно. Поначалу я ещё слышала скрип снега под ногами и тихие голоса, затем всё смолкло.

Люди сидели в полной тишине, вглядывались в едва различимые абрисы крыш на фоне звёздного неба. Лошади, такие же уставшие и голодные, как мы, недовольно всхрапывали, чуя близость жилья и не понимая, почему мы торчим на морозе, вместо того чтобы скорее попасть в заветное тепло.

- Можно ехать, - раздавшийся из темноты голос заставил меня испуганно ахнуть.

Я тут же зажала рот ладонью и почувствовала запах крови. За весь день мне так и не представилось возможности тщательно вымыть руки. Протирание снегом ничего не дало. Он только царапал кожу, разбавляя красное до розового.

Тишина угнетала. А темнота только усиливала напряжение, не позволяя ничего разглядеть.

Вдруг оступилась и тонко заржала перепуганная лошадь. У меня сердце ушло в пятки. Возница с трудом успокоил животное и слез посмотреть, что у нас на пути.

- Кажись, корова, - сообщил он минуту спустя, - дохлая.

- Надо оттащить в сторону, - предложил другой, тоже покидая подводу. – Лошадки у нас простые, мертвяков боятся.

К ним присоединились ещё двое. Впереди послышалась возня и ругань. Первый мужик грозился бросить это всё и уехать в лесную глушь, потому что с волками жить проще, чем с людьми.

И в этом я была с ним согласна. С волками, как минимум, понятно, чего ждать. А вот люди полны сюрпризов. И обычно неприятных.

У третьего или четвёртого дома нас остановил Кузьмич.

- Здесь заночуем, - сообщил он.

Я с облегчением покинула подводу и слушала, как хрустит снег под моими затёкшими от долгого сидения ногами.

Большинству раненых требовалась помощь, чтобы добраться до дома. А мне требовался хоть какой-нибудь источник света, кроме звёзд, отражавшихся от сугробов.

Несмотря на протоптанную партизанами тропинку к крыльцу, было заметно, что снег здесь давно не чистили. Словно из дома никто не выходил. Или, наоборот, его давно покинули.

Внутри Кузьмич разрешил запалить лампу, потребовав держать её в углу, подальше от окон.

- Огонь разводить нельзя, - остановил он меня, когда я полезла под шесток за дровами.

- Здесь очень холодно, люди и так промёрзли, им нужно тепло, - попыталась возразить.

Однако Лях был непреклонен.

- В такую тишь француз запах дыма за версту учует, если не за две. Под крышей не помёрзнете, а мои хлопцы одёжи тёплой пошукают.

8

- И еды, - попросила я. – Все наши запасы остались в госпитале.

- Всё будет, - пообещал Кузьмич, прежде чем снова раствориться в темноте деревенской улицы.

А мы занялись обустройством ночлега. Казак выбрал, похоже, самую просторную избу. Здесь было четыре комнаты и просторная кухня. Места хватит для всех.

Однако с кроватями возникли сложности – они нашлись только в двух комнатах. В остальных у стен стояли широкие лавки. Впрочем, нам ли жаловаться? Видимо, я успела избаловаться за прожитое в общежитии время.

К тому же в сундуках нашлись тюфяки, набитые соломой, и шерстяные одеяла. На всех не хватало, однако Кузьмич обещал принести ещё.

Мы с Петуховым устроили раненых на кроватях и лавках.

- Отдыхайте пока, мы поищем еды, - пообещала нашим подопечным и вместе с доктором отправилась в кухню.

Здесь стоял большой стол, который с трёх сторон окружали узкие лавки для сидения, а с четвёртой, обращённой к печи, стояли три табурета. Я отодвинула занавеску, скрывающую запечное пространство, и увидела, что на лежанке тоже лежит тюфяк. А ещё сушатся валенки.

– Мирон Потапович, вы тоже отдохните, - предложила Петухову, кивнув за печь. – День был долгий. А еды я и одна поищу, с фонарём это несложно.

- Спасибо, Катерина, - лекарь не стал отказываться.

Нападение французов, расстрел и многочасовое бегство дались ему тяжело. Он словно постарел за этот день на несколько лет.

Я посветила Петухову, убедилась, что он благополучно забрался на лежанку. А затем долго отмывала руки в тазу с холодной водой. Пришлось слить воду и наполнить заново, одного тазика не хватило, чтобы полностью смыть кровь того бедняги. Вытерла висевшим на гвозде полотенцем и наконец почувствовала себя лучше.

Вооружилась нашим единственным фонарём и принялась за поиски еды