- Ваши крепостные, Катерина Павловна? – изумился Кузьмич.

- Не мои, но можно сказать, что я знакома с их хозяином.

- Катерина Павловна, а ведь я считал вас умной женщиной, - с укоризной произнёс Лях, добавляя: - Вы хотите пригрозить им, а потом ночевать в их домах?

Да, действительно, я сморозила глупость. Вдруг, боясь наказания, они решат от нас избавиться? Например, от меня. Придушат подушкой во сне и скажут, что так и было. В войну законы меняются. Верх берёт право сильного. Кто сильнее, тот и диктует законы. По крайней мере, в данном случае вполне можно допустить.

Война всё спишет.

А тела можно прикопать в лесу. Никто не найдёт, даже если искать будет.

- И что делать? – я вернулась туда, откуда начала.

- Попробую поговорить с ним, из дома уведу, а вы за Петуховым идите, он через две избы отсюда, - Лях указал направление, а сам пошёл за Вадимом.

Надеюсь, у него всё получится.

Мирона Потаповича я встретила на крыльце, он уже сменил повязки своим раненым и решил проверить остальных.

- Катерина Павловна? Что вы здесь делаете? – удивился он.

- У моих хозяев ребёнок больной, - я не стала терять время на пространные объяснения. – Надеялась, вы посмотрите. Вдруг там можно помочь.

- Ну идёмте, гляну на вашего ребёнка, - голос у Петухова был усталый. Однако я уже знала, он не успокоится, пока не обойдёт всех больных.

- Только там отец против… - попыталась я объяснить ситуацию, но в этот момент на крыльце появился Фёдор Кузьмич.

- Я всё уладил, - сообщил он, - заходите.

- Что он уладил? – спросил Мирон Потапович.

- Вопрос с отцом, - пояснила я, - он не очень жалует лекарей.

Нас уже ждали. На пороге стояла мать с испуганными глазами. Я окинула её взглядом, но следов от побоев не заметила. По крайней мере, при свете лучины.

Прежде мне не доводилось видеть такой источник света. В деревянное основание, размером с небольшой термос, было воткнуто нечто вроде металлической скобы, концы которой топорщились четырьмя «пальцами». Между ними вставлялись тонкие щепки. Горели они по несколько минут, затем кто-то из старших детей менял на новые.

Хозяйка прошла вперёд, отодвинула занавеску, приглашая нас в комнату. Там, на большом сундуке с плоской крышкой, лежал ребёнок, накрытый стареньким лоскутным одеялом.

Мальчик был болен, это видела даже я. Бледный, худенький, с деформированным черепом, отчего голова казалась квадратной.

На глаза навернулись слёзы. Бедный малыш.

Петухов подошёл к ребёнку, осторожно присел на край сундука, проверяя крепость. Я испуганно взглянула на Вадима, стоявшего у стены. Что если он бросится на Мирона Потапыча?

Однако отец малыша больше не выглядел агрессивно. Он словно сдулся, стоял, ссутулившись, на лице попеременно отражались отчаяние и надежда.

Петухов уверенным движением откинул одеяло и задрал рубашонку. Я охнула, не успев зажать рот ладонью. И это будто стало сигналом для отца. Он вдруг заговорил. Глухо, надрывно, выплёскивая застарелую боль.

- Егорка не сразу такой стал. Младенчик здоровый родился, крупненький. Думал, богатырём вскормим, подмогу отцу-матери. Ан занеможил. Не спит, не ест. По утрам – лежанку хоть выжимай, вся в поту. А как это расти стало, Дарья едва не слегла моя. Сперва молилась, пред иконами усердствовала – и Царице Небесной, и Спасителю. Потом уж к старухам пошла, на шептуньи, на ворожбу пустую подалась. У нас-то жалельщиков, что грибов по осени, а помочь – некому.

Я смотрела на жалкое голенькое тельце малыша. Его безобразно вздувшийся живот, запавшую с одного бока грудь, искривлённые ноги. И понимала, что на месте Дарьи хваталась бы за любой, самый ничтожный шанс, за самый идиотский метод лечения.

- Осенью к нам разные лекари-проходимцы наезжают, по теплу ещё, но чтоб урожай уже собирали. Знают, козьи морды, когда заявляться. И давеча был один, ни войны не побоялся, ни божьего гнева. Говорит, я пацана вашего на ноги поставлю, бегать будет, пять мешков зерна давай, да овощей, какие есть, по полпуда каждого. А я всего восемь собрал. Два – барину, один лошадку подкормить, на голой траве зиму не выдюжит. А без лошади мы сами ноги протянем, как и без зерна. Ну поторговались мы, значит, он на мешок согласился и полпуда овощей всего. Ну и лечение сказал, какое надо. Уксус водой разводить и обтирать Егорку. Через час соль разводить и поить его. А ему всё хужее и хужее…

- Не удивительно, что Егорку становилось хуже. Ни уксус, ни тем более соль при рахите не помогут, - перебил его Петухов. – Тут другое лечение надо.

- Вы сможете его вылечить, господин лекарь? – раздался тонкий, едва не срывающийся голос Дарьи.

- Вы и сможете, - мягко ответил Мирон Потапович, - только слушайте внимательно, смотрите, что я делаю, и запоминайте.