Женева сделала невозможным для меня желать кого-то или что-то еще. Потому что она — всё, о чем я думаю, единственный человек, на которого мне действительно не наплевать. Значит ли это, что я влюблен в неё? Не совсем. Сомневаюсь, что вообще еще способен на такие эмоции.

Но что бы я ни чувствовал к ней, это всепоглощающе.

— Женева всегда была зажатой, — говорит Мэйсон. — Помешанной на правилах.

— Не удивлен. С таким человеком, наверное, тяжело быть рядом.

Он фыркает.

— Ты себе не представляешь. Она считает, что соблюдение правил делает её лучше других.

Я согласно киваю.

— Понимаю. Перед тем как добиться моего увольнения из-за «неподобающего поведения», Женева сказала мне, что бросила своего мальчика-игрушку и решила завязать со всеми мужчинами. — Мэйсон дергается при слове «мальчик-игрушка». Играть с его хрупким эго даже слишком легко. Я медленно выдыхаю, сохраняя невозмутимый вид, хотя желание улыбнуться почти непреодолимо. — Она должна заплатить за то, что сделала.

— Она всегда такая холодная, — отвечает Мэйсон. — Никогда не подпускала меня к себе, ей было плевать на меня, если я не делал для неё что-то полезное. Но у всех есть предел, и я хочу найти её.

— С этого и стоит начать, — мягко говорю я, подталкивая его. — Что еще?

— Я хочу лишить её чувства контроля. Связать, завязать глаза и пытать. По сути — отнять у неё всё, что дает ей ощущение безопасности.

Я откладываю в памяти каждое его слово. Мэйсон думает, что описывает свою фантазию о Женеве, а на деле просто вручает мне инструменты, с помощью которых я его уничтожу. Каждая извращенная мысль, мелькнувшая у него в голове, очень скоро станет его реальностью. Плюс, конечно, немного инициативы с моей стороны.

— А потом? — спрашиваю я.

Глаза Мэйсона теперь блестят жестоким возбуждением, он полностью погружен в свой больной бред.

— Я заставлю её умолять, просить, чтобы это прекратилось. Но я не остановлюсь. Пока она полностью не сломается или не умрет.

— Похоже, ты много об этом думал, — говорю с легким смешком. Как будто я сам не размышлял о том, как пытать и убить его, уже несколько недель.

Он пожимает плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но рвение на его лице скрыть невозможно.

— У меня было время подумать.

— Черт, мужик, что на самом деле произошло? Это звучит куда серьезнее, чем простое расставание.

Кожа на его челюсти натягивается, и поведение Мэйсона мгновенно меняется. В нем кипит ярость, и я хочу, чтобы он выпустил её. Признался в том, что сделал, чтобы я мог его убить.

— Она со мной порвала. Со мной, — огрызается он. — Как будто может найти кого-то лучше.

— Похоже, она тебя недооценила.

Глаза Мэйсона вспыхивают злостью, пальцы сжимаются вокруг бокала.

— Чертовски верно, недооценила. Она вела себя так, будто выше меня, будто я просто… — он стискивает зубы, костяшки белеют. — Я показал ей той ночью. И покажу снова.

Я приподнимаю бровь, сохраняя спокойный тон.

— Да? И как именно ты ей показал?

Мэйсон на секунду колеблется, ярость на его лице искажается во что-то уродливое.

— Она не останавливалась, — бормочет он, будто разговаривает сам с собой. — Всё давила. Продолжала вести себя так, словно лучше меня, будто я — никто. И я просто… сорвался.

Я сохраняю расслабленную позу, но внимательно наблюдаю за ним.

— Сорвался как?

— Я… я ударил её. — Его лицо бледнеет, и он делает еще один глоток, словно пытаясь смыть вину. — Но такое чувство, будто она хотела этого.

Я медленно киваю, переваривая услышанное. Жалкая попытка объяснить потерю контроля не оправдывает его, но сам факт того, что Женева стояла там и доводила Мэйсона до края, кое-что показывает мне. То, о чем она не хотела, чтобы я знал.

Женева начинает принимать себя такой, какая она есть на самом деле.

Я не могу сдержать удовлетворение, поднимающееся в груди. Женева больше не прячется за стеной льда и самоконтроля. Сила внутри неё, огонь, который я увидел при нашей первой встрече… Она позволила ему увидеть всё это, позволила почувствовать жар своей непокорности. И она обожгла его.

— И что было дальше? — спрашиваю я.

Мэйсон колеблется, в его взгляде мелькает смятение. Гордость, неуверенность, но и толика страха. Он хочет признаться, хочет рассказать, что произошло, но боится того, как это прозвучит. Я вижу это по дрожи его пальцев, по тому, как его взгляд соскальзывает в пол, прежде чем снова встретиться с моим.

— Она рассмеялась, — наконец говорит он почти шепотом. — После того как я её ударил, она, блядь, рассмеялась.

Эти слова действуют на меня как искра, попавшая в лужу бензина, — внутри вспыхивает нечто первобытное. Она рассмеялась? Я сохраняю нейтральное выражение лица, хотя мысль о Женеве, бросающей ему вызов, заставляет кровь гудеть от одобрения. Мэйсон этого не вынес. Он не смог справиться с её необузданной силой.

— Рассмеялась? — повторяю. — Это странно.

Мэйсон ёрзает, заметно нервничая.