— У людей есть шаблоны, что делает их предсказуемыми и чертовски скучными. Но хаос...? — я делаю паузу, на мгновение закрываю глаза и глубоко вдыхаю. — Хаос всегда вызывает у меня стояк.

Дэниел Мэлоун наблюдает за мной, его взгляд не отрывается от ножа, который я держу в перчатке, даже когда другой рукой я хватаю себя за член через брюки. Умный парень. Инстинкт велит ему сместить глаза вниз, но он борется с ним.

Как и я со своим, раз он всё еще жив.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — спрашивает Мэлоун.

— Чего я хочу? Чего я хочу? Чего я хочу?

Я подбрасываю нож, задумчиво поджимая губы. Его глаза наконец следят за движением лезвия, не в силах сопротивляться.

Вверх. Вверх.

Вниз. Вниз.

— Малыш Дэнни, мне ничего не нужно по-настоящему. Знаешь почему? — он энергично мотает головой, и я ухмыляюсь. Он вздрагивает от зловещего выражения моего лица, а моя улыбка становится шире. — Потому что я не позволяю ничему вставать у меня на пути. Хаос рождает возможности, а у меня к ним нездоровый аппетит.

Я хватаю его за горло. Черная кожа перчаток скрипит под пальцами, когда я поддеваю ножом его подбородок и приподнимаю голову. Лезвием вверх. Он морщится, когда металл врезается кожу, но не кричит.

Какое разочарование.

— Скажи мне, когда и где будет следующая партия бриллиантов. — Я усиливаю хватку, вырывая из него хрип. — Я знаю, что у твоей семьи по всему Нью-Йорку бизнесы по огранке и полировке. Они даже не заметят, если несколько блестящих камушков пропадут.

— Заметят, — выдыхает он со свистом. — И они убьют меня.

— Нет. Я убью тебя.

— Я не могу пойти против своей семьи.

Я отталкиваю его с такой силой, что деревянный стул качается, прежде чем с грохотом встать на все четыре ножки.

— Семья. Familia. Famille. У меня тоже когда-то была.

При мысли о родителях у меня из горла вырывается смешок и перекатывается по языку. Он нарастает, с каждой секундой становясь всё громче и истеричнее. Глаза Мэлоуна расширяются от моего приступа, во взгляде блестят страх и замешательство.

— Это не смешно, мужик, — говорит он. — Кем бы ты ни был, тебе стоит знать: семья Мэлоунов не терпит конкуренции на своих улицах. Ты буквально напрашиваешься на смерть, ублюдок.

Я резко смыкаю челюсти, зубы щелкают.

— Ты исходишь из того, что смерть пугает меня настолько, чтобы быть угрозой.

— Разве нет?

Моё фырканье заполняет тишину.

— Смерть — это мой холст, а я художник. А теперь пришло время собрать материалы и начать писать.

Мэлоун отшатывается на стуле.

— Материалы?

Я смахиваю пот с его виска и растираю влагу между пальцами в перчатке.

— О да, малыш Дэнни. Я размажу твою кровь, пот и слезы по всему этому месту так, что любая работа Поллока4 покажется бледной копией.

Славные были времена.

Как только я «убедил» семью Мэлоунов, что им выгоднее работать со мной, я заполучил полное содействие охранников еще до того, как переступил порог Блэкуотера. Они сделают всё, что я скажу, включая молчаливое соучастие и фальсификацию записей с камер. Конечно, был тот один охранник, который конфисковал мой телефон. В первый и последний раз.

Поразительно, насколько эффективной может быть отрубленная рука.

Мой сегодняшний побег будет временным. На этот раз. Мне нужно всего пару часов.

Бросив последний взгляд на Женеву, я блокирую телефон и убираю его в карман, затем встаю с койки и подхожу к двери. С ухмылкой на лице хватаюсь за прутья и кричу:

— Марко5!

Из другой камеры раздается крик:

— Поло, ублюдок. А теперь заткнись! Я пытаюсь спать!

— О, Марко-о-о! — повторяю я громче.

Тюремный блок наполняется криками и руганью. Затем передо мной появляется охранник, потный, будто он бежал сюда.

— Чего тебе, Призрак?

— Я бы хотел прогуляться, офицер Джеймс.

Во взгляде охранника мелькает тревога, пальцы подрагивают у бедра. Он понимает, что это значит, но погряз слишком глубоко, чтобы просто уйти. Джеймс не колеблется. Резко кивнув, он разворачивается, сдергивает ключи с пояса и отпирает дверь моей камеры. Звук открывающегося замка никогда не перестанет будоражить меня.

Когда я выхожу, какофония звуков, состоящая из криков, насмешек и проклятий, рикошетом отскакивает от стен. Я глубоко вдыхаю, позволяя хаосу накрыть меня и подпитать, пока иду вдоль рядов камер, а охранник шагает рядом. Большинство заключенных не обращают на меня внимания, они погружены в собственные миры ярости и сожалений. Но некоторые смотрят на меня. И один из них особенно привлекает моё внимание.

Фрэнк «Скиннер»6 Бернс. Серийный насильник. Парень, чьи извращенные аппетиты принесли ему здесь отвратительную репутацию. Скиннер сидит на краю своей койки, сальные волосы свисают ему на лицо, а сам он злобно сверлит меня взглядом через решетку. Его глаза следят за каждым моим движением, наполненные той особой мукой, которой обладают только такие, как он. Хищники, потерявшие свою власть.