По словам Инди и Молли, удачный уличный концерт — редкость даже для крупного фестиваля вроде “Dreamland”: недостаток напитков, отсутствие тени, жара или дождь, плюс плохая видимость сцены при дневном свете — и вот ты уже поёшь перед толпой скучающих, обгоревших и трезвых людей.

Но на этом фестивале публика была так же счастлива, как и мы. Конор выдал нереальное соло буквально в паре дюймов от VIP-секции, а Том и я прыгали под взлетающий бридж “If Not for My Baby” с таким задором, какого у нас ещё не было ни в одном дуэте.

Когда мы пробираемся сквозь парк к нашим эскаладам, фанаты в цветочных венках облепляют Тома, как муравьи — сироп. Охрана в основном держит их на расстоянии, но нас всё равно торопят, будто вот-вот толпа прорвётся. Ад — это рассерженный подросток в венке, не успевший сделать селфи с Томом Холлораном.

Надо отдать Тому должное — он улыбается каждому лицу. Принимает каждый браслетик-дружбы, каждую поделку ручной работы. Шутит с нервными поклонниками, пока те не перестают дрожать. Прижимает ладони к сердцу, когда кто-то не может сдержать слёзы. Эта любовь, что люди к нему чувствуют… она мощная. Его песни затронули их так, что след, наверное, останется на всю жизнь. Его проникновенные баллады — чей-то первый танец на свадьбе. Его безжалостные композиции — чья-то терапия от боли. Я смотрю на заплаканные лица, на самодельные плакаты, на вспышки камер — и сердце у меня распухает от нежности.

— Клементина, — перекрикивает шум Инди. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

Я глазами провожаю Тома, который натягивает бейсболку и, помахав фанатам, забирается в машину. Мы с Инди идём через парк, и вопли постепенно стихают. Солнце низко висит над горизонтом, усталое, готовое ко сну. Лёгкий вечерний ветер всё ещё шевелит листву, а в голове у меня светится воспоминание о нашем солнечном утре.

— Джейкоб! — ускоряет шаг Инди, направляясь к высокому чернокожему парню с ямочками на щеках и тонкими очками. На нём расстёгнутая рубашка и джинсы, на шее — бейдж VIP-фестиваля. Он яростно что-то печатает в телефоне, когда мы подходим.

— Секунду, — бормочет он, прикусив губу. — Сегодня тушу шесть разных пожаров.

Так вот он, знаменитый бывший. Немного напоминает Джен — только без макиавеллистской энергии.

Инди притопывает ногой, пока Джейкоб не убирает телефон со вздохом и не заключает её в тёплые объятия.

— Всё, закончил. Отличная работа, ребята. Он — что-то с чем-то. Лучшее выступление за день.

— Клементина, познакомься, это Джейкоб, — говорит Инди. — Мы дружим со времён NYU. Он продюсирует шоу здесь, в городе.

Глаза у меня расширяются.

— Шоу как… бродвейские шоу?

— Ага. И ты была потрясающая, — говорит Джейкоб. — Я целыми днями слушаю, как сопрано пытаются взять те ноты, что тебе даются с лёгкостью. Пытаются — ключевое слово.

— Спасибо большое.

— Ты ведь и актриса, да?

Взгляд Инди загорается, и она сверлит меня им, пока я не признаюсь:

— Раньше была. Что меня выдало?

— Ты и Холлоран выглядели на сцене так, будто по-настоящему влюблены. Умный ход для продажи альбомов.

Кровь стремительно отливает от лица — думаю, я сейчас цвета мела.

— Клементина — театралка до мозга костей, — вмешивается Инди. — Поёт, танцует, играет. Она была Энни в “Funny Girl” в старших классах.

Я морщусь одновременно с тем, как Джейкоб мягко поправляет: — Ты, наверное, имела в виду Фанни.

— “Fanny Girl”?

Он просто смотрит на неё с тем выражением, будто видит нечто восхитительно милое.

— Главную героиню “Funny Girl” зовут Фанни Брайс, — объясняю я.

— Но ты ведь была Энни, правда? Ну, из мюзикла про сироту?

— Да. И ещё в “Энни, хватай свою пушку”.

Джейкоб пристально меня разглядывает.

— Много главных ролей и приличный диапазон. Это были гастрольные постановки?

— О, нет, — выдыхаю я. — Всё в школьном театре. Любительщина.

Инди, не любительница сарказма, всё же пытается: — Клементина прекрасно умеет себя продать.

— Очевидно, — усмехается Джейкоб, а Инди хлопает ресницами. Я уже подумываю тихонько раствориться в кустах, чтобы не мешать, но тут он снова обращается ко мне: — Ну, чтобы играть каждую ночь в “Richard Rodgers”, нужно быть неплохой танцовщицей.

“The Richard Rodgers” — тот самый театр 1920-х, который сразу всплывает в воображении: вывеска, усыпанная маленькими жёлтыми лампочками, бархатные красные кресла, декадентская готическая архитектура. Колыбель “На высоте” и “Гальминтон”. Я даже не могу подобрать подходящий ответ.

— Она — да, — уверенно заявляет Инди. — Феноменально талантлива.

— Инди, — одёргиваю я. Небрежно. Очень. Небрежно. Чьи кости покалывают? Не мои.

— Если ты правда хочешь в этот бизнес, приезжай в город после уик-энда на День труда. Мы проводим прослушивания в хор для возрождения “Вестсайдской истории”. Думаю, я смогу тебя пристроить.

Я? На Бродвее? В шоу, где я знаю наизусть не только каждое слово, но и каждый вдох?

— Это мой любимый мюзикл, — выдыхаю я.

— Она придёт, — решительно заявляет Инди.

Улыбка расползается по моему лицу до ушей — наверное, я выгляжу как безумная. Внутри всё поёт, вибрирует...

Но… нет.