— Со мной это впервые оказалось легко. Обычно я о ней вовсе не говорю.

О ней.

Вот это больно. Хотя не так больно, как представить, что он переживал это в одиночестве. Эта мысль разрывает меня на части. Я понимаю, что с радостью взяла бы на себя его тоску по Каре, даже если бы она сломала мне спину, лишь бы он больше не нёс её сам. — Ты можешь говорить со мной о чём угодно.

— Для человека, который старается избегать боли, ты слишком быстро принимаешь чужую на себя.

— Я?

— Клементина. Разве ты не считаешь себя невероятно чуткой? — Пока я ищу ответ, Том закрывает глаза на мгновение. — Хочешь облегчить моё страдание, или страдание своего бывшего, или своей мамы… Даже Молли, ради Бога. Ты ведь чуть не отказалась от дуэта ради женщины, которую почти не знала.

Я пожимаю плечами под тяжестью его ненужной похвалы.

— Она моя подруга.

— Но не только в этом дело. — Он словно готовится к чему-то. Опускает брови, пододвигается ближе.

На мгновение охватывает ужас: он понял меня, так же как я поняла его. И что ещё хуже — я не имею ни малейшего понятия, что именно он мог заметить. Осознание того, как мало я знаю о себе, почти так же страшно, как мысль о том, что мужчина, которого я знаю меньше двух месяцев, мог догадаться первым.

— У тебя огромное сердце. Эти круглые глаза всё выдают — когда ты приезжаешь в новый город, смотришь, как опускаются занавесы после потрясающего шоу, говоришь о любви к маме или поёшь во всё горло. Ты наполнена этим до краёв, Клем. Так что не знаю… — Он улыбается, чуть смущённо. — Я говорю это с полным уважением. Ты гениальна. Но я просто… не верю.

Мои глаза распахиваются.

— Не веришь во что?

— Что ты не романтик. Ты такая же романтичная, как и любой другой человек.

— Я никогда не была влюблена. Как я могу быть романтичной?

— А как гуси знают, что им лететь на юг зимой?

Инстинкт, хочу сказать я. Именно это он и имел в виду. Почему он такой красноречивый?

— Вот опять. — Я вздыхаю, сдерживая улыбку. — Чувствую себя как монашка.

Удивлённый смех Тома перекрывает мерцание свечи между нами. Но это правда: я зачарована его улыбками, тем, как он жестикулирует, самоуничижительными смешками, скромным покачиванием головы.

— Наверное, всё из-за твоих волос, — добавляю я, накручивая пасту на вилку.

— Конечно, — соглашается он. — Если бы ты их срезала, я бы утратил способность придумывать плохие метафоры.

— Как по-Библейски, — шучу я.

Том качает головой и глубоко вздыхает.

— Тебе нечему поклоняться, Клем. Если уж на то пошло, я здесь скорее монах. Каждый вечер думаю о тебе.

— Прежде чем склоняешь голову к подушке? — поддразниваю я, хоть дыхание и сбивается.

— Что-то вроде этого, — отвечает он.

Когда я поднимаю взгляд, Том смотрит на мои губы. Я представляю, как соскальзываю со стула и прижимаюсь губами к его коже под ухом. Представляю стон, который он издаст, когда я оседлаю его.

Том ерзает в кресле и прочищает горло, спеша допить оставшуюся воду. Сердце колотится, и моя рука скользит по столу, пока я не беру его пальцы в свои.

— Попросим счёт? — спрашиваю я.

Его голос хриплый.

— Без десерта?

— Господи. — Меня передёргивает. Честность прорывается наружу, потому что я просто больше не могу терпеть. — Том, я очень надеюсь, что десерт — это ты.

Он сглатывает, потом кивком головы словно подтверждает своё решение. Его голос звучит ниже, грубее, чем я когда-либо слышала:

— Тогда пошли.

Я торопливо машу официанту, но Том уже встаёт. Он вытаскивает пять стодолларовых купюр и оставляет их на столе, прежде чем протянуть мне руку. Когда его ладонь сжимает мою, я едва держусь, чтобы не потерять самообладание. От одного жара моего тела это чересчур дорогое платье вот-вот вспыхнет.

Поездка на такси обратно в отель — новый круг ада. Эвридика и рядом не стояла. На экране в спинке сиденья идёт реклама какого-то банка, о котором я никогда не слышала; голубоватый свет выхватывает руку Тома, когда он проводит ленивые штрихи по внутренней стороне моего бедра, поверх ткани платья. Один мягкий взмах его большого пальца заставляет меня сдавленно выдохнуть, почти болезненно. Я превращаюсь в дрожащий, пульсирующий комок желания, ещё до того, как мы проезжаем половину пути.

Решив отомстить ему той же пыткой, я позволяю своей дрожащей руке скользнуть по его сильному бедру, пока его бёдра не подаются вверх. Пальцы сводит. Мы не произносим ни слова. Маленький экран бубнит о каком-то кандидате в мэры. Полуприоткрытое окно пускает внутрь мягкий ветер. Я почти плачу от желания, когда его пальцы скользят под моё платье — едва не касаясь нижнего белья.

Такси останавливается. Я замечаю, что его рука дрожит, когда он проводит картой по экрану. Гордость пронзает меня от мысли, что он тоже едва держится.

На тротуаре он снова тянет меня за руку: — Ты уверена...

— Том.